Пластиковые пионы

Яо примчался домой так быстро, как только смог. В голове все еще вертелось странное утреннее событие — имя, появившееся в распечатанном списке, но отсутствовавшее в электронном. Он, в отличие от матери, особого значения этому не придавал — всякое бывает. Занесли не в ту строчку, сбилось чего-нибудь. Впрочем, охране и айтишнице он эту историю пересказал, чувствуя себя полным идиотом. В общем-то, и вертелось в голове осознание полной нелепости и необъяснимости ситуации — однако в последнее время слишком уж многое было нелепым и необъяснимым. Он почти привык. И случай со списком тут же улетел куда-то на задворки его памяти, как только он оказался на пороге своей квартиры и понял, что сейчас увидит своего ювелира наяву, а не во сне. Только бы он не передумал!.. — Здравствуйте, господин Мэн, — Лань Сичень открыл ему дверь и отступил на пару шагов назад, позволяя войти. Это чувство, когда катаешься на качелях, раскачав их слишком сильно и, достигнув высшей точки, стремительно летишь вниз — этот перехватывающий мышцы живота сладкий спазм, трепещущий, не позволяющий вдохнуть — старший брат грядущих оргазмов, которым суждено придти спустя много (или немного) лет… Именно его ощутил Яо, увидев Лань Сиченя, будто не расстался с ним вчера вечером на дружеской, пусть и чуть напряженной ноте. Тот казался еще прекраснее — потому что сложно найти человека, которому не идет крепкий сон вдали от беспокойных родственников с ведрами краски и мотками проволоки. — Вы здесь! — воскликнул он и, забыв о вечном стремлении ювелира ускользнуть и исчезнуть в тумане, порывисто обнял Лань Сиченя. Уткнулся носом в уютное место между шеей и плечом, чувствуя щекой мягкий хлопок футболки и сухое, неподатливое тело под ней. Как хорошо, что ни толстовки, ни свитера на нем нет! Как хочется залезть руками под эту тонкую ткань, почувствовать его тепло… — А куда я денусь? Я забыл попросить у вас запасные ключи, — в голосе Лань Сиченя слышалось недоумение. — Господин Мэн, что-то случилось? — Вы… прислали мне сообщение и я… — Простите. Мне было как-то… непривычно, тревожно и… неудобно за то, что я вас… что я доставляю вам столько неудобств. Это уже можно считать каламбуром? Яо отпустил его, внезапно поняв, что Лань Сичень не обнял его в ответ. Даже не попытался. «Ну началось». — И вы написали «Простите, но, кажется, без вас мне уснуть ещё сложнее»? — с пристрастием спросил он. Лань Сичень пожал плечами. — Да. Я… и знаете, так глупо… написал и уснул. Не стоило вас волновать. — Стоило! Лань Сичень! Волнуйте меня, беспокойте меня, звоните мне в три часа ночи. Я буду только рад. Правда. Ювелир нерешительно обкусывал нижнюю губу. — Господин Мэн… Яо… — ответил он. — Мы можем обняться еще раз? Мне кажется, я как-то неправильно отреагировал… на ваше приветствие. Мы теперь будем обниматься при встрече? — Если вас это не смутит. Яо теперь соблюдал осторожность и обнял своего любимого ювелира официально, строго, почти не прикасаясь и не прижимаясь вплотную, но тот положил ладони ему на спину и просто придвинул к себе. Жест этот вышел грубоватым и неловким, но таким искренним, что у Яо защипало в глазах. Теперь и он позволил себе обнять Лань Сиченя крепче. Так они стояли у двери, сжимая друг друга в объятиях, гораздо дольше, чем следовало бы «просто знакомым» или «коллегам», и гораздо нежнее, чем требуется для формального приветствия. — Я принес еду, — сказал Яо, неспособный, как всегда, долго молчать. — Если вы опять откажетесь, я приглашу на завтрак антиквара из соседней квартиры. А он вообще-то некрофил. Лань Сичень тихо рассмеялся. — Господин Яо, я сегодня даже настроен на завтрак, но… откажусь! Мне чертовски интересно позавтракать с некрофилом. — Ах так… Мэн Яо подумал, что ювелир, похоже, в хорошем настроении, и резко остановил себя на этой мысли. Нет ли чего-то нездорового в постоянном отслеживании чужого настроения? Вот Лань Сичень весел и спокоен — и Яо готов от счастья кружиться в танце, вот он подавлен — и у Яо все валится из рук. «Срочно возобновляю психотерапию», — подумал он. Еще не хватало зависеть от перепадов настроения другого человека. Тем более такого эмоционально неустойчивого. Они еще недолго препирались по поводу завтрака, и Яо в пылу азарта выскочил в коридор, совершенно серьезно намеренный притащить на завтрак своего странноватого соседа. И вдруг понял, что вместо нежной приватной беседы устраивает Лань Сиченю ненужное шоу. Но… может быть, господин Мо сумеет сгладить неловкость между ними? Он сумасшедший, но утонченный и образованный человек. Стрэндж Мо открыл ему дверь, и из его небольшой захламленной квартирки хлынули запахи формалина, ладана и плесени одновременно. Они с Яо были, пожалуй, ровесниками, но Мо к своему возрасту оброс не только набором парафилий, но потрясающей экспертностью в своей области. Мэн Яо даже ему иногда завидовал — у Мо не было «легкого старта», его родители были какими-то фермерами, он сбежал из дома в пятнадцать лет из-за их попыток изгнать из него «бесов», скитался, голодал, подрабатывал где попало, в основном в моргах и в похоронных бюро. Он никогда не делал ничего противозаконного, но отчетливая безуминка отталкивала работодателей. Яо не знал, как его сосед начал интересоваться антиквариатом, но каждый раз поражался тому, как быстро тот достиг успеха в этом деле. Его знали по всей стране, пусть и в узкой тусовке поклонников довольно специфического антиквариата. Высокий, очень худой, сам похожий на мертвеца, Мо уже с утра был при параде — в расшитом макабрическими сюжетами черном халате, с тщательно расчесанными черными волосами, ниспадавшими практически до бедра, в кольцах с черепами… Запястье его обвивали обсидиановые четки. И он был густо накрашен — то ли уже навел красоту с первыми лучами рассвета, то ли не смыл косметику с вечера. Рытвинки постакне скрывал плотный грим, глаза, большие, удивительно зеленые, обрамляли розовые тени, придававшие ему заплаканный вид. Яо помнил, что Мо иногда клеит бусинку-слезу под левый глаз. Он хорошо знал о странных пристрастиях соседа, но в общем-то был в нормальных с ним отношениях, периодически обращался за консультациями по антикварным драгоценностям. Мо занимался еще и оценкой, прекрасно разбирался в камнях. — Мистер Мэн, одна ваша фамилия веет сексуальной агрессией, — сообщил Стрэндж, поглаживая свое кольцо с черепом. — Доброе утро. — Мо, хочешь позавтракать в нашей компании? Вообще я думал, что у меня намечается секс, но, кажется, он уже не намечается и… — О, и поэтому вам понадобился я? — Мо издал смешок, и Яо осознал, какую ерунду ляпнул на взводе. — Милый, прости, ты слишком жив, а мой Тадзио будет ревновать. — Мо, ради всего святого, кто… ЧТО ТАКОЕ Тадзио? Стрэндж убежал за дверь и вынес Яо заспиртованную мужскую голову в банке, при жизни носителя, наверное, очень красивую. — Твою ж мать, — охнул Яо. — Где ты вообще это взял? — Он умер еще до моего рождения, — вздохнул Мо. — И достался мне в подарок от клиента. Я думаю, не стоит брать его с собой на наши посиделки. Он не любит большие компании. — Д… да, — Мэн Яо с трудом совладал с собой. — Наверное, Тадзио стоит остаться дома и немного соскучиться по тебе. Мо снова убежал и буквально через пару минут вернулся в элегантном черном костюме, безупречно белой рубашке и с брошью у ворота. Брошь, похоже, состояла преимущественно из человеческих зубов. В руках у Мо была трость с позолоченным набалдашником, обвитая позолоченной же фигуркой ящерицы. — Это зубы? — спросил Лань Сичень с порога, едва увидев гостя. — Серьезно? О, простите мне мою грубость, я просто… — При виде элегантных украшений теряете волю? Она викторианская, пожалуй, в моей коллекции одна из лучших, — Мо с улыбкой вплыл в комнату. — Мистер Мэн, сладкий мой, у вас все еще не на чем сидеть, кроме кровати? Не то чтобы я не хотел разделить постель с такими красавцами, как вы, но, пожалуй, через полвека. Постарайтесь к тому времени не состариться и не подурнеть. — Простите, но вы просто чудо, — Лань Сичень рассмеялся. — Я никогда не говорил такого мужчине. — Ох, неудивительно — такие вещи обычно говорят вам, для чего повторяться? Для теплокровной твари вы просто невероятно хороши. Вы бледны, печальны, даже когда улыбаетесь, и, очевидно, гораздо менее живы, чем ваш сияющий друг. О, это подсознательное стремление к смерти — мистер Мэн тщательно его скрывает, но все же выбрал вас. — Ой, мы с ним не… — ювелир смутился и продолжать не стал. Мо снисходительно взглянул на него — мол, кому ты врешь. Все втроем не без стеснения устроились на кровати Яо. Следующие полчаса хозяин кровати умирал от ревности. В Китае это называется «пить уксус» — но чистым неразбавленным уксусом Яо с удовольствием напоил бы Мо. Правда, тот, наверное, не заметил бы. Они с Лань Сиченем упоенно обсуждали японские квайданы, суфийскую поэзию, «Поминальную песню» Тао Юаньмина, пальто из мертвых птиц Рехта, «Капричос» Гойи, «Зимний путь» Шуберта, наперебой цитировали Бодлера и дошли до того, чтобы обменяться друг с другом контактами, потому что Лань Сичень внезапно загорелся идеей включить в свою новую коллекцию зубы и кости двухсотлетнего возраста, потому что это экологично. Яо стало плохо. Он молча разливал кофе, молча передавал свежеиспеченные круассаны, молча намазывал себе джем на ароматный хлеб, прекрасно зная, что эти двое отвергнут сахар за ненадобностью, кому нужна эта сладкая жизнь, а вот ему хотелось подсластить пилюлю… вернее, уксус. «У нас же ничего общего», — с ужасом думал он. Яо пытался вставлять реплики тогда, когда речь заходила об украшениях, но просто не поспевал за ходом мысли двоих человек, чьи знания простирались от погребальных обрядов гуннов до жутких кукол Ханса Беллмера. Они перекидывались настолько сложными шутками, содержащими в себе отсылки к вещам, которые знали они оба, но не знал он, что Яо хотелось плакать. Он и так ощущал себя дураком после того, как не угадал происхождения псевдонима Ванессы, но теперь… Мо, как оказалось — Яо этого не знал — некоторое время учил китайский и теперь пытался выговорить что-нибудь, а Лань Сичень его терпеливо поправлял. Да черт бы тебя побрал, вали ты к своему Тадзио! Когда Яо уже не выдержал и объявил, что предстоит много работы и НЕКОТОРЫМ пора по домам, господин Мо положил ладонь на колено Лань Сиченя и, почти касаясь губами мочки его уха, громко прошептал: — Вы хороши, как смертный грех. Я бы сделал для вас исключение… в некоторых вопросах. — Это честь для меня, — ювелир уже давился смехом, но старался соблюдать приличия. — Но лучше сделайте мне скидку. — Вы буквально торгуете своей красотой, но это придает вам порочного очарования, — Мо все-таки не удержался и провел по его щеке длинным пальцем со старательно выращенным ногтем; и, заметьте, никто не от кого не шарахался. — Буду лелеять надежду на новую встречу с вами. Яо буквально выпнул его за дверь и, заперев ее, навалился спиной — будто опасался, что сосед просочится в щель и продолжит охмурять его прекрасного принца. — Господин Мэн, — Лань Сичень тем временем отсмеялся и приложил руку к груди, тяжело дыша. — Вы не представляете… Спасибо вам! Как я вам благодарен! Я давно так не развлекался. Я знаю, что не хочу всю жизнь работать с переработанным пластиком, но мне нравится вторичное использование как идея. Я и раньше любил пересобирать украшения по-новому, а господин Мо предлагает варианты, о которых я не задумывался. Я даже уже придумал название… У Яо отлегло от сердца. Всего лишь творческий запал. Он такой, он будет таким всегда — как любой, пожалуй, исключительно одаренный человек. Ревность унижает их обоих. Но горечь еще переполняла его. Неужели он не сможет никогда вот так легко и просто обсуждать с Лань Сиченем все на свете? С Лань Сиченем, который, кажется, уже в третий раз его о чем-то спросил. — Господин Мэн, все хорошо? Вы чем-то расстроены. — Я… просто Мо сегодня в ударе. Я что-то устал от него. — Мы вас утомили. Простите. — Нет, что вы, я только рад, что ваше общение было полезным. Я с ним сотрудничаю иногда, он своеобразный, но выдающийся специалист. Просто утро выдалось… странное. В списках гостей еще обнаружилась какая-то странная дама — в распечатанных есть, а в электронных нет, и я ее не помню. А не помнить я не могу. Думал, что сошел с ума, но, видимо… или сбой, или взлом. Предупредил охрану, поругался с отделом it, но ей самой сейчас непросто. И что удивительно… Слушайте, а это и вправду странно… под вашей фамилией. Чашка, вырвавшись из рук Лань Сиченя, разлетелась в осколки на голом полу. Он потрясенно взглянул на то, что от нее осталось, и с промедлением кинулся собирать осколки. — Пр… простите, я… ох, просите, я куплю вам другую. — Не купите, она коллекционная, но черт с ней. Господин Лань, что случилось? Вы… — Я еще и бью в вашем доме коллекционный фарфор… а, твою… простите, — Лань Сичень попросил прощения, кажется, в тысячный раз, и тут же уронил отбитую половину чашки, удостоившись от нее глубокого пореза. По его бесконечным пальцам побежала алая струйка. «Вы разбиваете мне сердце», — хотел сказать Яо, но вместо этого почему-то сказал, опускаясь рядом с ним: — Вы порезались. Эта ключица под тонкой тканью, белая кожа, мало отличавшаяся по цвету от ворота футболки, синяя венка на шее, красная дорожка крови на пальце и теперь на губах, потому что он, конечно, как ребенок, сунул раненый палец в рот… эти растрепанные черные пряди, назойливо падающие на лоб, эти подсвеченные румянцем волнения впалые щеки, трепещущие ресницы. Лань Сиченю так поразительно шла растерянность, такая мягкость и ранимость исходила сейчас от него, а Яо так устал подавлять свои желания, так устал ждать и надеяться впустую, был так огорчен внезапно открывшейся остротой своей привязанности, что… — Ерунда. Господин Мэн, что вы де… …что вдруг обнаружил, что сидит на полу рядом с Лань Сиченем, что осколок разбитой чашки впивается ему в колено, что у него на рукаве джемпера кровь, потому что чуть выше на его плече — ладонь Лань Сиченя с кровоточащим порезом, что его собственные руки лежат у ювелира на груди — левая, правая — на затылке, и… И что они целуются. — Я вам сейчас пластырь принесу, — Яо с неохотой оторвался от Сиченя и попытался встать, но ноги его плохо слушались. — И у меня есть перекись и три разных антисептика, но, наверное… — Дайте просто пластырь. И я… пойду, — Лань Сичень отодвинулся от него и, едва не потеряв равновесие, поднялся на ноги. — Не уходите, — Яо, тоже с трудом сохраняя координацию, искал аптечку. — Давайте… давайте поговорим, прошу вас. — Господин Мэн, мы увидимся вечером на концерте Ванцзи. Мне еще нужно переодеться, решить пару вопросов. Я зайду к вам в офис. Потом… поговорим. — Можем перед концертом сходить попить кофе или что-то в этом роде. — Вечно вы меня пытаетесь накормить… — Поцелуйте меня еще раз, — Яо заклеил Сиченю палец и коснулся губами пластыря; ювелир на удивление не сопротивлялся, но отвернулся. — И, пожалуйста, давайте все проясним. — Мне нужно идти, простите. Мы увидимся вечером. Яо закрыл дверь, сел на пол и подумал, что надо вести календарь. Отмечать галочками дни, когда Лань Сичень от него не сбегает. КАЖДЫЙ ДЕНЬ. Значит, каждый день. Не сбегает же он пока насовсем. «Лисенок, этикетки», — написала мать. Надо перепроверить имена… Чертовски неприятно готовиться к чему-то так долго. В конечном итоге все пойдет не так. Теперь у них образовалась странная пауза, тревожная и угнетающая, которая обязательно должна была заполниться непредсказуемой чехардой. Объявят карантин и сухой закон, запретят выставки, прилетят инопланетяне… Обязательно должно что-нибудь случиться. Яо никогда не был особенно тревожным, если дело не касалось его собственного — или чужого — здоровья, но сейчас вынужденная пауза в делах, которую он собирался использовать для продвижения Лань Сиченя (и работал, в общем-то, планомерно и точно), приводила его в замешательство. Каждая мелочь грозила последующим провалом. Наверное, странные отношения с ювелиром и правда помогали ему отвлечься, перенаправить эмоции. Яо кивнул себе, концентрируясь на этой мысли. Пусть так. Нежное осеннее приключение. Начало хорошей дружбы. Все же целуются со своими агентами, да? Некоторые даже детей с ними заводят, говорят. Надо решить, что надеть вечером.

***

Лань Сичень вышел на улицу, поежился от холода. Губы и щеки горели огнем. Не отходя далеко от дома Яо, дрожащими пальцами нашел полузабытый номер и набрал сообщение: «Нам нужно поговорить» Цепь шифрованных переадресаций, как бы то ни было, приведет к нужному абоненту — а тот знает, где его искать. Бесконечно долго он, стоя под отвратительно моросящим дождем, ждал ответа. Ответа не было. Он с облегчением перевел дыхание. Может быть, показалось? Всякие бывают программные сбои. Черт, почему он не спросил, кто там окопался под его фамилией? А впрочем — ему ли не знать, кто это? Как можно быть таким безалаберным? А как не быть безалаберным, если он так страшно влюблен в человека, которому не следует знать и половины его биографии? И, по последним данным разведки, ему все-таки тогда не привиделось, все-таки это был не пьяный бред — тогда его губ касались эти губы, тогда эти легкие ладони так же скользили по его плечам и груди, и запах кожи — так близко — ровно тот же, и… Как можно быть таким нелепым психом — вот главный вопрос. Наплести самому себе такую чушь, свято в нее поверить, так запутать их обоих, потерять столько времени и снова сбежать, зная, что времени у них еще меньше, чем он предполагал изначально. Что с ним, черт побери, не так? Лань Сиченю больше всего хотелось утопиться в реке Чикаго от ненависти к себе. Но он подозревал, что если он утопится до концерта, на него все обидятся.