Пластиковые пионы

Пекин, семь лет назад. — Нам нужно поговорить. — Времени шесть утра, Белоснежка, мат-т-т-ть твою, — Чендлер Флеш раздраженно посмотрел на фитнес-трекер. — К чему такая срочность? Тебя взяли в заложники? Пусть ждут, пока я высплюсь, у меня была тяжелая неделя. Поной им там о чем-нибудь, ты ж мастер. — У меня… — голос на том конце оборвался, и быстрое признание последовало только после нескольких секунд тишины. — У меня был незащищенный анальный секс. — Ну я тебя поздравляю, — буркнул командир «Пауков». — Мне нужно разделить с тобой радость? Прямо в шесть утра?! — Что мне делать? Чендлер, уже окончательно проснувшись, начал подозревать, что у Лань Сиченя что-то пошло не так. Справедливости ради, у него всегда все шло не так. Буквально через задницу. — Что ты имеешь в виду? — с подозрением спросил он, уже рисуя в воображении ужасы, которые могли случиться с его незадачливым другом. Реальность оказалась чуть лучше, чем тревожные фантазии Чендлера. Но ненамного. — Ну… — еще несколько секунд тишины. — Короче… я не знаю этого человека и… и мы не предохранялись… и у меня есть… повреждения… поэтому я… ну, мало ли… — Так, тебя трахнул насухую без резинки неизвестный тебе мужик и ты хочешь сдать анализы на ВИЧ и что-нибудь в этом роде? Белоснежка, твою мать! — Чендлер неожиданного для самого себя сорвался на крик. — Я и то такого себе не позволяю!!! А про мои похождения всякое говорят, сам знаешь. Ты что-то нынче как с цепи сорвался. Приди в себя, черт побери! — Не говори дяде, пожалуйста. — Пф! Ему ж все равно кто-нибудь донесет. Какая, нахрен, анонимность, с твоим-то статусом, принцесска ты наша? — Ну… не говори, что с… мужчиной. Никому не говори! Я больше… я такого больше не… я больше не буду. Флешу захотелось применить насилие. Лань Сичень вообще у него вызывал подобные желания. После той памятной драки в туалете академии, за которую Чендлеру до сих пор было чудовищно стыдно, он много раз думал — почему. Может быть, потому, что оба они сопротивлялись давлению среды, но разными методами. Для Флеша ставки были чудовищно, непомерно высоки. Еще в четырнадцатилетнем возрасте, начитавшись семейных архивов, он решил превратить «Пауков» в реальную политическую силу, пусть и невидимую, какими они были до прихода к власти компартии. И шаг за шагом, методично, спокойно, как полагается знатоку «искусства войны», шел к своей мечте, плел свою паутину подальше от матери, собственную, прочную. Построенную не на крови, нет — на вере, которой он умел воспламенять сердца. Он рисковал. Каждое лишнее слово, каждый звонок, каждый контакт, каждый взгляд, каждое действие в равной степени приближали его и к цели, и к смерти. Он был слишком заметным, неосторожным, неэффективным, он был болтуном, развратником, гулякой. О, легендарные оргии в Сибири! О, те самые попойки в Благовещенске! О, драки в академии, выговоры, жалобы… Он был позором семьи. Когда он хотел, чтобы все так думали. И потому мелкие попытки Лань Сиченя бунтовать против дяди, против навязанной роли «хорошего мальчика», «уважаемого старшего брата», казались Чендлеру ничтожными. Интеллигентские метания, переводы Ганди и Достоевского, неявные способы как-нибудь поизощреннее себе навредить… «Назло дяде отморожу уши», но так, чтоб он не обиделся и вообще не заметил. Скок вперед — два назад, срыв — и «я больше не буду», пока не случится другого срыва, похуже. А разбираться-то приходилось верному другу — Чендлеру! Честно говоря, Флеш не одобрял и его отношений с Янли. Ей не нужен такой ненадежный мужчина. Зачем ей вообще мужчина? От них одни проблемы — Чендлер это точно знал. Он же тоже мужчина! Хватило и того, за которого она вышла замуж по приказу… Однако она была влюблена в Лань Сиченя столько лет и, как Чендлеру тогда казалось, взаимно — по крайней мере, «уважаемый старший брат» (который был младше ее на год) дарил ей книги, украшения, водил в кафе, гулял с ней по набережной… И если отбросить личное отношение Чендлера к Лань Сиченю, не особенно уважительное, после операции «лотосовый суп» только флирт с этим охламоном, трогательная переписка, бумажные конвертики с засушенными цветочками и прочая ерунда стали для нее спасением. Убить человека — это трагедия. Даже врага, даже смертного врага… даже не своими руками… даже если тебя растили для кровопролития. Что ж, Лань Сичень пока не узнал, что у нее есть ребенок от Цзинь Цзисюаня. Пусть и она не узнает, что Лань Сичень… У кого, черт побери, не бывало случайного секса по пьяни? Лица не запомнил — считай, и не было. — Да один раз не того самого, не дрейфь, — так же резко, как вспылил, Чендлер и успокоился; может, союзник в семье Лань, пускай и придурочный, ему не помешает. — Это что за звуки? Да хватит, я-то могила. Если б мать про все мои приключения знала, меня б расстреляли за госизмену. Вообще не шучу сейчас. Сам смотри не сболтни никому, Янли особенно, если она узнает — я тебе хер оторву и съесть заставлю, слово разведчика. Ладно, не ной. Конспектируй давай.

***

Чикаго. Только внимательный взгляд обнаружил бы, что старший и младший Лань очень похожи. Ванцзи не был подростком, но казался им — по-юношески припухлые губы, нежные девичьи щеки, длинные, загнутые вверх ресницы. Широченный пиджак он надел, видимо, под давлением, потому что под ним был спортивный костюм с кучей самодельных нашивок и каллиграфических надписей, на ногах — безумного дизайна кроссовки, которые, кажется, перед продажей три года пролежали в земле, а на голове — кепка с истыканным булавками логотипом Y-3. Те же черты, что у старшего Ланя заострялись возрастом, худобой, невротическим складом характера и — теперь — сильной усталостью, у младшего были мягкими и застывшими, словно у статуи Будды. Однако от него и вправду исходила сила и спокойствие — что тебе царевич Сиддхартха Гаутама. Взгляд его светлых глаз концентрировался только на двух объектах — на терменвоксе и на фигуре высокого стройного мужчины в черном костюме, с длинными волосами, небрежно перехваченными красной банковской резинкой. Лань Ванцзи смотрел только на этого человека, играл только для этого человека и, пожалуй, жил и дышал только для этого человека. Скандально известный художник ослепительно улыбался ему с первого ряда и отвечал на каждое движение рук, на каждую новую ноту, на каждый брошенный на него взгляд такой восторженной мимикой, что Яо затошнило. В основном от зависти. Лань Сичень тоже был в черном, разбавленном белой футболкой, и почему-то долго извинялся перед Мэн Яо — мол, единственный приличный костюм. Костюм не требовал оправданий, сидел на нем пристойно, а Яо в отношении стиля Сиченя почти что дошел до стадии принятия «статическим электричеством не бьет и ладно». Сам он тревожно переоделся пятнадцать раз, остановился на консервативном и сером, для торжественности надел моносерьгу Dior, с золотой звездой и малахитом, самую дорогую в его сокровищнице. Уже на выходе из офиса ему показалось, что зеленый плохо сочетается с оттенком костюма, все вместе они придают ему какой-то измотанный вид, а манжеты рубашки нельзя назвать белоснежными, но Лань Сичень уже ждал его на улице и явно нервничал. Яо надеялся на объятия, но, видимо, ювелир установил график «один раз в день». Уютный книжный на цокольном этаже старого здания напоминал магазинчик Ванессы — только более… Яо подобрал слово — буржуазный, эдакий облагороженный лофт. Она бы не оценила. Кирпичная кладка стен, псевдовинтажные постеры а-ля Уорхол. Стулья с хромированными ножками, удобные, в духе пятидесятых, стояли в пять рядов в зальчике, огороженном стеллажами, однако занята была в лучшем случае треть. Приглушенный свет делал все болезненно-желтым. На полках стеллажей пестрели книги о дизайне, театре, музыке, фотоальбомы с плотной глянцевой бумагой. Яо любил запах типографской краски, но почти никогда ничего себе не покупал — не хотел захламлять квартиру, знал, что, начав, уже не остановится (и умрет одиноким стариком под завалами книг). Поэтому книги он брал в подарок — на сей раз присмотрел роскошно омерзительный альбом фотографа Уиткина для Мо. Такой же чертов некрофил. Ему хотелось как-то сгладить мерзкое чувство ревности и доказать самому себе, что утренние события его никак не задели. Что он не злится на Мо, на своего ювелира, на себя… Отрицание, отрицание, отрицание! Ласковые руки Лань Ванцзи парили вокруг терменвокса, который, повинуясь, издавал вибрирующие, протяжные, заунывные звуки — вой ветра, выпь на болотах, брошенный пес. Сквозь эту беспросветную тоску пробивались намеки на птиц и какие-то странные, тревожащие нотки — смех или плач, а то и оба одновременно. Яо отчаянно скучал. Он просто физически продирался сквозь липкую, вязкую, мрачную музыку, увязая в снегу, в трясине, в зыбучих песках. Его тянуло качаться на стуле, но он держался. Лань Сичень тоже очень старался сохранять нейтральное выражение лица. Яо захотелось взять его за руку, утешить, поддержать, но он ограничился тем, что коснулся плеча ювелира и прошептал: «Очень интересно». Тот сдержанно кивнул. Однако когда первая часть концерта — или третья, или десятая, Яо не понимал структуры этой музыки — подошла к концу, пришло время той самой «сонаты для терменвокса и флейты». За флейту отвечал Вэй Усянь, и Яо ждал чего-то авангардного. Но он, приветственно раскланявшись под жидкие аплодисменты, кивнул мужу, поднес флейту к губам и… Мэн Яо хотелось быть ядовитым, он почти подумал, что Вэй Усянь играет какую-то стереотипную, традиционную мелодию, «китайскость» которой такова, что место ей в «Бычьей голове» по понедельникам, когда там играют «живую» (еле живую) музыку. Кому вообще нужна живая музыка в понедельник? И тут в дело вступил терменвокс. Простенькая легкомысленная музычка, издаваемая флейтой господина Вэя, внезапно изменила характер, раскрылась, задребезжала, заискрилась… Звуки хаотично метались, словно сталкиваясь друг с другом — трели флейты, вибрации терменвокса то перебивали друг друга, образуя какофонию, то неожиданно сливались в едином порыве, почти неотличимые, а затем — бросали слушателей в звенящую жуткую тишину, чтобы через секунду гробового молчания взмыть в небеса вместе, неразрывные, проросшие друг в друга. «Почему не мы?» — мелькнуло в голове Мэн Яо. Почему не мы — что?! И тут же гармония распалась. Флейта зарыдала, одинокая в своем напеве, надрывная — не мелодия, плач. Вэй Усянь, казалось, импровизировал. Глаза его были закрыты. Совершенно неподвижный, стоял за его спиной Лань Ванцзи, тоже плотно смежив веки. Они играли не для публики — они играли друг для друга, больше чувствуя, чем следуя замыслу. Всхлипы флейты закончились — и без перерыва подал голос терменвокс, повторяя каждую воспроизведенную ею ноту, но по-своему. Та же боль, то же страдание, но другим голосом, или же — наоборот, той же безголосостью, неспособностью, невозможностью СКАЗАТЬ, немотой невыразимого горя. И еще раз, снова — как тысяча ножевых ударов в сердце — но уже вместе, в полную силу… влюбленные, между которыми океан, тюрьма, запреты. Ну конечно, это история их любви, догадаться нетрудно. Яо чувствовал себя в эпицентре бури. Он осторожно глянул на Лань Сиченя. Тот смотрел куда-то в сторону, закусив губу. И новый сюжетный поворот — диалог с короткими музыкальными репликами, то флейта, то терменвокс, то осторожно, то печально, то радостно, то смущенно… О, эта радость встречи и рутинные тяготы узнавания после долгих дней разлуки! Дурацкая китайская песенка, начатая Вэй Усянем, завершала произведение, и теперь звучала в союзе с терменвоксом ладно и стройно. Как могла бы эта жизнеутверждающая, вечная мелодия струиться и звенеть над речными извивами или зелеными долинами, над горной грядой, над облаками, над звездами… «Кончили, закурили», — ехидно подумал Яо. Глаза у него щипало — наверное, от ужасного освещения. Музыканты раскланялись, зрители похлопали, встали, разошлись общаться кучками, растащили по разным углам супругов — правда, буквально через пару минут Ванцзи отбился своими железобетонными «мгм» от какого-то солидного господина в ярко-оранжевом костюме и прибежал к Вэй Усяню под крыло. Они за ручку подошли к Мэн Яо и Лань Сиченю, которые, в отличие от просвещенной публики, так и остались сидеть на унылых стульях с хромированными ножками. Ювелир что-то сосредоточенно отколупывал от рукава — видимо, снова засохшую краску. — Что с вами? — обеспокоенно спросил Вэй Усянь, глядя на Мэн Яо. — А что со мной? — Яо вытер глаза тыльной стороной ладони. — А, это… это так… это очень красиво. Это просто… Слезы? Когда он плакал в последний раз? Это все отвратительные желтые лампы накаливания. На дворе что, пятьдесят шестой год? Или они тут и светят на последнем издыхании с пятьдесят шестого? Младший Лань бросил на старшего выразительный взгляд. Сичень вздохнул. — Мне тоже очень понравилось, ты же знаешь, — процедил он настолько мрачно, что немудрено было обидеться. Актер из Лань Сиченя вышел никудышный. Ванцзи недоверчиво покачал головой. — Ну что ты, — Вэй Усянь притянул мужа к себе и поцеловал в висок. — Кому-то может не нравиться твоя музыка? Я понимаю — мои работы никому не нравятся! Я их для этого и делаю вообще-то! — Ваши работы мне тоже нравятся, господин Вэй, — с профессиональной улыбкой заверил его Яо. — Кто-то должен нарушать общественное спокойствие. Ваша инсталляция из тысячи стульев с китайских фабрик, посвященная тяжелым условиям труда… — Он тоже врет, — подал голос Ванцзи, и это был единственный раз за вечер, когда он вообще что-то сказал длиннее «мгм». — У него это профессиональное, он галерист, — Вэй Усянь теперь откровенно прижимал супруга к себе, и тот немного растаял. — Он для всех находит правильные слова. А для тебя он нашел слезы. Так что тут, пожалуй, не врет. Музыкант немного подумал и милосердно кивнул, на чем и закончилась встреча Мэн Яо с двумя легендами современного искусства. На выходе он вспомнил, что от бессмысленных переживаний забыл купить альбом фотографий для Мо, и вернулся, с преувеличенно горестными извинениями бросив Лань Сиченя на пороге. Расплатившись, он увидел, как возле плаката, сильно выбивавшегося из общего ряда — потому что это был оригинал Кита Харинга с совокупляющимися «веселыми человечками», единственная стоящая вещь в пошлом интерьере магазина, — Вэй Усянь, никого не стесняясь, уже всерьез обнимает Лань Ванцзи и что-то нежно ему втолковывает. — О, это же Харинг, — пробубнил Яо, озвучивая повод подкрасться поближе. Он не подслушивает, не подумайте! — …конечно, ему грустно, ведь это грустная мелодия… по крайней мере, наполовину! Ты же знаешь сам, — Вэй Усянь увидел «шпиона» и широко улыбнулся. — О, я думал, вы убежали уже. — Я забыл, что хотел купить книгу, а тут еще плакат моего любимого художника. — Вам нравится Харинг? С ума сойти. — Ну… — Яо замялся; в общем-то он не врал, но с трудом мог объяснить свой выбор. — В моем возрасте он уже умер и… не знаю, в нем было больше жизни, чем я когда-либо… проживу. Не знаю, как описать. Господин Вэй внимательно посмотрел на него и сказал, что понял.

***

— Вы покупаете спокойствие брата собственными страданиями, — сказал Яо, когда они отошли от книжного на десяток метров. — Почему вы не скажете, что вам тяжело слушать терменвокс? Лань Сичень пожал плечами. Несчастная его — или, похоже, не его — куртка была короче пиджака, носил он ее нараспашку, и теперь сунул одну руку в ее карман, а другую в «пиджачный». Тут же вынул, исправился — выбрал греть свои божественные пальцы в карманах куртки. Яо подавил все всплывшие на поверхность чувства. Ювелир, как назло, был зябким, вызывал желание окружить его теплом и упорно от всех приятных способов обогрева отказывался. — Я не могу… я старший, я должен о нем заботиться, — сказал наконец Лань Сичень. — Вы считаете, что молчать о своем душевном состоянии — это забота? — спросил Яо. — Разве он не заслуживает знать правду? — Он не поймёт. — Он не тупой. Он взрослый, самостоятельный, талантливый человек. Думаете, он не видит, что между вами что-то не так? — Он…господин Мэн, перестаньте, пожалуйста, — Лань Сичень отвернулся, перевел дыхание и тут же заговорил мягче. — Мне… простите, простите, я был резок. Я очень его люблю. Но мы никогда не были близки, и это моя вина. Он моя семья, мы должны быть заодно. Но… После смерти матери… Господин Мэн, поверьте, я старался! Я стараюсь. Я понимаю, что недостаточно. Яо вдруг резко осознал, что злится не на того. Что все слова, все обвинения, которые он обрушил на Лань Сиченя, предназначались ему самому. Что напор его неуместен — вернее, должен быть направлен совершенно на другое. Не церемонясь, он схватил ювелира за рукав куртки. — Господин Лань, вы достаточно стараетесь. Простите меня. И я понял, что осуждаю вас за то, что сам делаю по отношению к вам. Мне кажется, я очень виноват перед вами. Нам правда очень нужно поговорить. Очень нужно. — Говорите, — Сичень смотрел на него глазами, полными ужаса. Яо понял, что устал РЕШАТЬСЯ. От него все время требовался первый шаг, смелость — и осторожность. Это не из его профессиональной сферы! Он галерист, он агент, он, черт побери, в саперы не нанимался! Еще один раз, пообещал он себе. Решающий. Последний. Кто не рискует, тот не отсасывает в весьма отдаленной перспективе потрясающему мужику с неустойчивой психикой… в смысле, что-то там про шампанское. — Давайте куда-нибудь зайдём… нет, давайте заедем ко мне, — сбивчиво заговорил он, все еще держа Лань Сиченя за рукав на случай внезапного побега. — Если вам будет неприятно или некомфортно, я сразу вызову вам такси и не буду задерживать. Никаких «ну выпейте кофе». Я обещаю — я уже такое обещал вам — что не буду вас трогать, если… если вы решите оставить наши отношения такими, как есть. Одно ваше слово, и наш утренний поцелуй… господи, что ж все с утра? Все утры… тьфу… утра… все не… деловое, что было между нами, останется в прошлом, если вы передумали. Ничего личного, только бизнес, если вы захотите. Я не захочу, но я приму. Я клянусь, я… не вернусь к этой теме. Понимаете, я правда… я жутко был на вас обижен, но если разобраться, это я все запутал, потому что побоялся вас смутить. И запутался сам. Давайте проясним ситуацию. Давайте поговорим, как нормальные взрослые люди. — Вы меня пугаете. — Сам до смерти напуган. «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, только пойми меня правильно, только не передумай», — внутренне молился Яо, пока они в неловком молчании ждали такси, стоя возле закусочной в сине-зеленом свете вывески. Он бы не отрываясь смотрел на лицо Лань Сиченя в этих инфернальных холодных бликах, всю жизнь, просто стоял бы и смотрел, пересчитывая ресницы, трещинки на губах, еле заметные морщинки в уголках глаз. И вдруг ему захотелось, чтобы такси никогда не приезжало, чтобы между ними ничего не решилось, чтобы вечно струился сине-зеленый свет, моросил дождик, рассыпая мокрый бисер на волосы и одежду, и они вот так стояли рука об руку, взволнованные, напуганные. Вместе. — Давайте я сяду вперед, — сказал Яо, хотя только что в красках представлял, как они с Лань Сиченем могли бы горячо целоваться на заднем сиденье такси. Еще не время.