Пластиковые пионы

Резиденция Лань в Шанхае. Два года назад. — Я завещаю все твоей вдове! — Ладно. — Ты от меня ни юаня больше не получишь! — Ладно. — Я запрещу тебе говорить, что ты из нашей семьи! — Ладно. — Ты меня слушаешь? — Ладно. — Лань Сичень! Он сидел, подогнув под себя ногу, как любил делать в детстве, в черном свитере в жутких катышках, потертых серых джинсах и выношенных до полураспада кедах — вместо приветствия Лань Цижень спросил его, на какой помойке он нашел эти тряпки, но координаты помойки ему не сообщили. Генерал подозревал скорее вызов, чем явную нищету, но финансово в жизни старшего племянника действительно практически не участвовал и, решив дать ему большую свободу, не особенно интересовался, чем тот живет после «Гусу». Видимо, ничем хорошим не живет. Но и не устраивает больше балаган с подложными — тьфу! — шлюхами. — Дядя, я вас очень внимательно слушаю, на завод я не вернусь, с женой я жить не буду, долги постепенно отдам, где брат — не знаю. Генерал Лань тяжело вздохнул. Сложно, очень сложно, когда подростковый бунт случается со взрослым женатым мужчиной. Хотя эта его авантюра с женитьбой — лучше бы не ввязывался, честное слово. — Где твой брат, все и без тебя знают. «Зелень» от него с этим его художником ни на шаг не отойдет. По остальному требую пояснений. — Их нет, — Лань Сичень стряхнул пепел в яшмовую пепельницу на столе. — Ты понимаешь, что этой пепельнице триста лет? — снова взвился генерал Лань. — Что ты творишь?! — Ее нужно использовать по назначению. — Лань Сичень, — дядя взял себя в руки. — Послушай, я же не прошу от тебя невозможного. Я понимаю, что Ванцзи было плохо и ты не мог этого перенести, я понимаю, но ты не Ванцзи, ты не можешь делать все, что тебе в голову взбредет, потому что ты… — Старший? Нормальный? — племянник поднял на него взгляд, и взгляд этот, разрез глаз, длинные черные ресницы соединились в восприятии Лань Циженя в самое разящее, самое страшное оружие. «Вы считаете, я не подхожу вашему брату?» — промелькнула в памяти ровно та же интонация, с которой говорил теперь Лань Сичень. — Потому что ты — моя надежда и опора. — Видимо, гнилая. Лань Цижень не мог на него спокойно смотреть. Долги старшего племянника он оплатил, в безопасности младшего убедился, но больше ничего сделать не мог. Нет, мог — забрать и спрятать. Заслать шпионов, выкрасть, посадить под замок, скрыть, замести следы, заставить, сломать. Он был в этом хорош. Он умел ломать людей. Пальцы, длинные кости, черепа, психику. Что угодно. Но он знал и другое. Никто. Никогда. НИКОГДА. Не посмеет делать с его детьми — а он всегда считал их СВОИМИ детьми, хотя осуждал брата за выбор супруги — то, что он делал… тоже с чьими-то детьми. Все люди в мире — чьи-то дети. Мысль, кошмарная в абсолютной простоте. Но как бы ни сложилась жизнь, никто не посмеет издеваться, пытать, мучить ЕГО мальчиков, его прекрасных сумасшедших мальчиков с их сложными чувствами, с их утонченными талантами, с их красотой и ранимостью. В том числе и он сам. За чужих мальчиков пусть отвечают их семьи. Но, наверное, он и так достаточно их мучил, не понимая, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Лань Цижень боялся и находил постоянные подтверждения того, что племянники пошли в мать, тонкую, невротичную, очень одаренную, очень хрупкую. Такую женщину сладко любить, желанно ею обладать и совершенно недопустимо на ней жениться. Младший, впрочем, в своей замкнутости и стремлении держаться подальше от людей немного — и не в лучших качествах — все же напоминал отца. И когда Вэй Усянь оказался в тюрьме, Лань Ванцзи не скандалил, не плакал, вообще не проявлял эмоций — он часами играл на фортепиано или терменвоксе. Ночью, днем, сутками без перерыва. Потом он сочинил эту сонату, «Призыв», которая в цифровой обработке моментально разлетелась по всему интернету в Китае и на западе — но это была не слава, нет, не по достоинству оцененный результат кропотливого труда, это был крик боли, услышанный всем миром. Как и та книга, которую их отец написал, овдовев. «Три тысячи правил». Редакторы, правда, заставили его изменить название. Когда Ванцзи не сбегал в мир своих музыкальных фантазий — расцарапывал кожу на спине, уверяя при этом, что все хорошо и вообще «мгм». Лань Цижень не был уверен, что молодежь способна оценить целительную силу дацана в горах Сишань. Он провел тридцать пять часов переговоров с Паучихой, чтобы «Красные пауки» провернули свою спасательную операцию, и о том же ее слезно умоляли Чендлер и Янли. Вторую спасательную операцию племяннички организовали сами у него за спиной. Сговорились. Сложно не вырасти самоотверженным и гиперответственным в тех условиях, в которых взрослел Лань Сичень. Неудивительно, что брату с его помешательством на Вэй Усяне он готов был отдать последнее. Но — черт побери! — как эти переживания обострили в нем сходство с матерью в ее последние… пару лет. Лань Цижень откровенно за него боялся, а каждым своим действием, каждым своим решением, основанным на страхе и тревоге, только ухудшал ситуацию. Он не узнавал в этом человеке, худом, резком, ершистом, с жуткими синяками под глазами, одетом неряшливо и беспрестанно курившем, своего учтивого, милого, исполнительного, старательного Лань Сиченя, которого когда-то можно было показывать на выставках как образцового подростка. Ему требовалось сделать усилие, чтобы совместить два этих образа и воспринимать их как разные проявления одного и того же человека. И перестать видеть в нем эдакое мужское отражение ТОЙ ЖЕНЩИНЫ. Удивительно, что ее призрак не бродит ночами по резиденции, нервно запахивая на себе ханьфу, расшитое узорами — голубые цветы наперстянки; он даже сейчас видел ее длинные, восхитительной формы пальцы, игравшие в воздухе какую-то мелодию, словно на невидимых клавишах фортепиано. А может, и бродит. «Вы считаете, дети для меня будут важнее моей музыки?» «Вы считаете, можно запереть меня в четырех стенах?» «Я не играю по правилам. Это касается любой сферы жизни, генерал Лань» И еще одно усилие делал над собой генерал, чтобы принять, что такая трагическая метаморфоза случилась и по его вине. Еще Лань Цижень подозревал, что, помимо неудач на ювелирном поприще и тревоги за брата, есть что-то еще. Его любимого племянника — а ведь он и вправду любил их неодинаково — сжирает неразделенная любовь. Как человек, и сам любивший невзаимно, Лань Цижень узнавал тень этого страдания в других. Но вот с этой любовью, вернее, с ее направленностью, он пока смириться не мог. Семейству Лань хватит и одного… такого. — Лань Сичень, я вижу, что ты не в порядке. В Нанкине есть клиника неврозов… наша… ну, ты понимаешь, — сказал генерал Лань, не веря, что произносит это. — Просто консультация. Если тебе не понравится, никто не будет тебя удерживать силой. Никто не узнает. И никто не собирается лечить тебя от того, что… не лечится. Психушка, какой позор. Но лучше позор, чем то, что случилось с госпожой Лань… с той, первой госпожой Лань. Странно думать, что так называют кого-то еще. — Ладно, — тихо ответил Лань Сичень, и голос его звучал уже иначе.

***

Чикаго. — Почему ты считаешь, что не состоялся в профессии? — Майлберри Ливс, как воробей, сидел на ступеньках бизнес-центра. — Успешность — это капиталистический конструкт, призванный заставить трудящихся не замечать скрытые формы эксплуатации их труда угнетающими классами. — Ой, не кури ты мне в лицо! — Яо замахал руками. — Ну, понимаешь, люди в моем возрасте клиентов до участия в JCK Show доводят, а я только себя до истерики могу довести. — Это ты о чем? — Да так… забей, — он тяжело вздохнул. — Ты рекламные тексты подготовил? Нам же их по блогерам, мать их, рассылать. Не сами ж они писать будут. Названия эти еще… Как вообще можно было назвать подвеску «Три тысячи правил?» — Которая с куском штукатурки, залитым эпоксидкой? И битые куски фарфора с синими цветочками вокруг? От нее ж все пищат. Яо вздохнул повторно. Ему, конечно, нравились украшения в духе Филиппа Сажета или супругов Монис — грубые необработанные материалы, небрежные соединения, внушительные объемы, плевок в лицо гламурной публике. Он любил агрессивный дизайн исключительно из бунтарства, потому что мать предпочитала вещи респектабельные, из благородных металлов, с какими-нибудь серыми бриллиантами и розовыми топазами, добытыми исключительно девственниками после сорока дней поста на склонах гор в сердце Бирмы. Сам он, впрочем, никогда ничего экстравагантного не носил — не шло. Все-таки для многих украшений следует быть… покрупнее. Вот его бывшая невеста… впрочем, что о ней вспоминать? Но «Три тысячи правил» были единственной вещью в коллекции «Облачные глубины», которая его раздражала. Он все прокручивал в голове историю создания всех этих пластиковых пагод под эпоксидными облаками, и в каждом украшении он видел себя, знал, что эти тонкие градиентные переходы, вкрапления цвета, фольга и стекло могли бы принадлежать ему. Он, когда не видела мать и сотрудники, подносил к лицу нежнейшие серьги с фигурками кроликов, прикладывал брошь-луну к вороту и видел, что может это носить сам. Его любимые цвета; пропорции, соразмерные его лицу и фигуре. Но нужно их продать. Их все нужно будет продать после выставки, отдать в руки чужим людям, Мэн Яо отрывал их от сердца и знал, что Лань Сичень чувствует то же самое. Никто не платит художникам за то, что они делают красивые вещи. Платят за то, чтобы красивыми вещами обладать. Такова жизнь. И капитализм, сказал бы Майлберри Ливс Виспер, услышь он мысли Мэн Яо. Но «Три тысячи правил» были не для него и не про него. Яо ревновал. Даже возможность поскорее избавиться от этой дряни — гениальной, сенсационной дряни — не утешала его. Ему стойко думалось, что на этой подвеске — проклятие, что к ней комплектом должен прилагаться злой дух. Но всем остальным она почему-то очень нравилась. Мэн Ши, конечно, не могла этим не воспользоваться. — «Битые куски», ты же журналист! Пищат, поэтому она теперь стоит, как моя кварти… как весь мой дом. Мы на нее объявили онлайн-аукцион. Мама хочет посмотреть, как американская богема передерется за кусок штукатурки. Майлберри Ливс посмотрел на него с осуждением. — Твой дом вообще-то того, историко-культурное наследие, чикагский Баухаус. Я бы не сравнивал… — В нем нет звукоизоляции. Ни чихнуть, ни… ладно. Или у соседей слишком длинные уши. Все, иди работать. — Так я с телефона напишу… — Майлберри Ливс Виспер, можно, я без тебя посижу десять минуточек? — взмолился Яо. — Можно, я один посижу? Виспер-младший вскочил, но уходить не торопился. Его движения сопровождались шорохом и звоном, потому что на нем был свитер из чего-то вроде мишуры и покрытая розовым напылением цепь в четыре ряда на шее. Яо с каждым разом все с большей уверенностью считал стиль Майлберри Ливса катастрофой. Акустической в том числе. — Ты грустный, как я тебя одного оставлю? — Ты думаешь, я тут веткой себе вены вскрою или в урне утоплюсь? Благодарю за заботу, ис-чез-ни. «А меня примут за бездомного?» -подумал Яо, вытягиваясь на ступенях. Сейчас еще мимо кто-нибудь пойдет, споткнется. Лежать было жестко и неудобно. Тут, конечно, пригодились бы чьи-нибудь коленки… пускай даже острые… пускай даже… Черт. Яо вздохнул в третий раз. Ему еще помнились вчерашние поцелуи, спешные, неумелые и неловкие; сухие горячие губы, грубовато, но искренне прижимающиеся к его собственным губам, шее, груди в расстегнутом вороте рубашки. Может, не следовало останавливаться? Но если он был тверд в своем намерении поговорить и все прояснить — почему, почему же тогда он сам запускал пальцы в волосы Лань Сиченя? Сам стащил с него пиджак, сам ласкал его через хлопковую ткань футболки и умирал от нежности… «Пожалуйста, давайте продолжим с того места, на котором остановились», — сказал ювелир и поцеловал его у порога. И внутренний диалог, который Яо придумывал всю дорогу за них обоих, ясные и четкие аргументы, дипломатичные вопросы и терпеливые объяснения, — все это рассыпалось на миллион осколков. Осколки тоже сыграли свою роль. Конечно, Мэн Яо планировал выслушать обе стороны — себя и Лань Сиченя. Рассмотреть ситуацию с разных точек зрения. Быть понимающим, вежливым, готовым ко всему. Уважать чужие границы, защищать свои. И он даже попытался. Поэтому, когда они, как были, в костюмах, в уличной обуви оказались в его разобранной постели, попутно расстегивая пуговицы, когда рука Лань Сиченя стиснула его запястье, вдавливая в кожу ремешок часов, ни к чему не подходивших, но дорогих сердцу, когда каждая клетка его тела требовала сдаться, отмести все сомнения, забыть про все на свете и просто покориться окутывавшей их обоих непреодолимой страсти… Он сказал «стоп». Он наткнулся на беспомощное «но почему?». Он использовал невинный повод, чтобы перейти к обсуждению. Он понимал, что они должны все обсудить, обязаны, иначе бесконечные намеки, умолчания, обманы будут плодить другие намеки, умолчания и обманы, усложняя и без того непростые их отношения. Все-таки им обоим нужно работать, а работы предстоит много — и нельзя выходить из строя из-за нелепой любовной драмы. И все его благие намерения привели их к скандалу с участием третьих лиц. Яо никогда не испытывал такого опустошающего чувства полного и абсолютного провала. Пока он жалел себя и одновременно прикидывал, сколько галерея получит от продажи «Трех тысяч правил», кто-то опустился на ступени рядом с ним. — Привет. Яо сел так резко, что голова закружилась, и создался легальный повод опереться на Лань Сиченя. Но он этого не сделал, а просто какое-то время недоуменно моргал, пока мир перед глазами не стабилизировался. Ювелир смотрел на него с легкой улыбкой, такой теплой, что Яо ощутил себя мороженым в лучах солнца. Он не злится? Он не расстроен после того, как они провели прошлую ночь? — Мы теперь не обнимаемся при встрече? Яо пожал плечами и приобнял его за талию. Лань Сичень, не впервые пользуясь разницей в росте, невесомо коснулся губами его макушки. — Я этой головой вообще-то на ступеньках лежал, господин Лань. — Тебя помыть? Облизать? Яо испытал такое изумление, что непременно упал бы, если б уже не сидел на лестнице, подстелив внушительных размеров листовку кандидата от республиканцев. Он никогда не голосовал за республиканцев. И у него были плохие отношения с лестницами. И, видимо, с пониманием образа мысли Лань Сиченя у него тоже все складывалось не лучшим образом. Как это понимать? — Вы что-то очень уж веселы, учитывая вчерашнее. Простите за мой вопрос… вы трезвы? Или накурились у Мо марихуаны? — Если и пьян, то исключительно тобой. Яо, как я могу не радоваться, если… — У нас, кажется, опять разные версии событий. Лань Сичень, похоже, сообразил, что его романтическое воодушевление никто не разделяет. Он растерянно взглянул на Яо. — П… простите… но мне казалось… что мы… что… — он встал и сделал шаг назад, едва не оступившись. — Я… просто вчера… все было так… вы были со мной так откровенны, и я решил, что это… — Сидеть! — резко сказал Яо. — Извините. Лань Сичень послушно сел обратно на ступеньку, но подальше от него.