Пластиковые пионы

— Стоп, — сказал Яо, мягко прикоснувшись к губам Лань Сиченя кончиками пальцев. — Остановитесь. — Но почему?! — выдохнул тот. — Яо, пожалуйста, я, может быть, больше никогда не наберусь смелости, чтобы… Яо очень, очень не любил, когда после слова «стоп» от него не отскакивали на три метра с поднятыми руками. Конечно, кое-что он списывал на импульсивность Лань Сиченя (все-таки художник!), кое-что — на собственный культ рационального подхода к сексу (в конце концов, «беспорядочные» связи требовали параноидального соблюдения техники безопасности во всех смыслах), и кое-что — на культурные различия, с которыми и раньше сталкивался в работе с азиатскими клиентами. Но, вспоминая наутро события той ночи, вернее, многочисленные, неосторожные, жестокие, лавиной сорвавшиеся слова, послужившие тогда заменой всех действий и даже чувств, он понимал — все пошло не так именно в тот момент, когда Лань Сичень не остановился СРАЗУ. Когда задержался губами на его шее, когда слишком медленно разжал хватку, стискивавшую запястье Яо. — Господин Лань, нам действительно нужно поговорить. Я прошу вас, не используйте секс для того, чтобы уйти от обсуждения, это безответственно. Они сели рядом на край кровати. Лань Сичень закусил губу по привычке, и теперь это выглядело, как подвиг самоконтроля — лишь бы снова не наброситься на Яо с поцелуями. Яо понимал, что, если на него повторно набросятся с поцелуями, воспитательных бесед точно не выйдет, зато будет, вероятно, худший в его жизни секс. А с Лань Сиченем он не хотел никакого случайного, суматошного, торопливого секса, секса от отчаяния или от страха. Только самое лучшее! И в какой-то момент, пока ему посасывали мочку уха, он вспомнил, что у него, скорее всего, нет презервативов с неистекшим сроком годности. Давно в его биографии не случалось эротических приключений. А он сам практически ничего не знает об этом человеке, кроме того, что у него восхитительной красоты пальцы, и эти дрожащие пальцы неумело расстегивают его рубашку. Как-то поздно уже просить справки. — У вас фетиш на запах пота, что ли? Вы меня второй раз пытаетесь трахнуть на пороге после трудного дня. — Простите. Это… не порог… это кровать. В полумраке бледность и синяки под глазами Лань Сиченя несли в себе что-то вампирическое — лихорадочный румянец на скулах исчез так же резко и быстро, как появился. Яо же, в свою очередь, поправлял на себе одежду, будто это теперь имело хоть какое-то значение, и стаскивал кроссовки, потому что терпеть не мог ходить дома в обуви. — У вас носки с лисичками? — Да. Это была нелепейшая смена темы разговора, но у самого Яо нашелся и другой повод потянуть время. — Вы же у меня скетчбук забыли, а я не взял с собой… ой! — Яо вскочил и взял с низкого столика блокнот, в котором накануне ночью Лань Сичень делал зарисовки, и тут же наступил на пропущенный при уборке осколок чашки, очень маленький, совершенно незаметный. Сичень успел быстро встать и подхватить его, но не скетчбук, который, упав, открылся сам собой где-то посередине. — Ого! — Яо тут же забыл о боли. Он потянулся к скетчбуку и схватил его быстрее, чем Лань Сичень, который теперь смотрел на него глазами, полными ужаса. Мэн Яо в восторге разглядывал рисунки. В нем включился «режим профессионала». Все переживания, сомнения и Очень Срочные Разговоры на секунду отошли на второй план. И поцелуи, по которым он уже мучительно тосковал, даже находясь рядом с Сиченем — тоже. Ювелир рисовал великолепно — жестко, уверенно, сильными, точными линиями. Манера набросков совершенно не сочеталась с его, на первый взгляд, робким характером. Хотя какая уж тут робость — Яо подозревал, что на шее ему оставили внушительный синяк, и ходить в ближайшее время придется в водолазке. Или вот еще шейные платки в моду вошли… Очень хочется, конечно, Hermès — неплохое вложение, если придется пользоваться часто. Выверенный контур, легкий штрих опытного чертежника, внезапно — нежно растертые тени. Образы, сложенные ими, не вызывали в памяти Яо ничего. Если прежде он мог сравнивать Сиченя с Жаном Вандомом или Монис в каком-то китайском изводе — да и явное влияние Диксона Юна отрицать было нельзя — то новые рисунки не соотносились ни с чем. Имелись в них следы Гигера и Бексински, тени гигантской паучихи Луизы Буржуа, но исчезающие. Что послужило источником? Откуда эти извилистые щупальца и лапы, оплетающие шеи, руки, лица? Лицехват из переработанного пластика? Откуда эти осыпающиеся фрагменты украшений, будто растоптанных, разбитых и собранных заново в произвольном порядке кем-то безумным — удивительно точная метафора рассыпающихся воспоминаний дементного больного. Яо со своей ипохондрией меньше всего — в отличие от статистического большинства ипохондриков — опасался онкологии, но вот деменции боялся фобически и узнавал намеки на нее везде, даже где их сроду не было. Рисунки, веющие смертью, разрушением, тревогой, Яо пытался представить в материале. Они же не должны быть черными — может, белыми? А как это продавать?.. Его мрачное беспокойство только подстегивал открытый скетчбук в руках. — Это ваша следующая коллекция? — Это… просто… мысли и эмоции. Я… пожалуйста, не могли бы вы… и, прошу вас, не листайте его… — Лань Сичень! — Яо милостиво захлопнул скетчбук. — Вот скажите мне… у вас же нет профессионального образования, я правильно помню? — Да, я… военный инженер, авиация, отдайте, пожалуйста, мне… — И как так вышло, что вы, с вашими самолетами или что там у вас, чертов гений, а я, с Чикагским институтом искусств и стажировкой в Tiffany за спиной — полнейшая бездарность? А, впрочем, знаю — всему виной моя память. У меня очень хорошая память. Вы-то не помните столько всякой ерунды и не тащите ее в работу. — Но мою первую коллекцию вы, к счастью, забыли. Яо почувствовал, что пришло время разобраться с еще одной недомолвкой. — Неправда. Вы её под фамилией Ван выставляли, чтобы уж точно никто не запомнил. И желательно, чтобы путали вас с Ван Баобао! — торжествуя, сообщил он. Лань Сичень замялся. — У нас с ней разный стиль, и… никто же не путает Винн Винн Онг с Мишель Онг? — Господи, их все путают. Госпожа Мэн вас сдала, к ней все претензии. А я… одолжите мне листочек? И карандаш. Тоже кое-что нарисую. Ювелир все-таки отобрал у него блокнот, осторожно долистал до чистой страницы и отдал обратно. — Можете рисовать прямо здесь. Яо лукаво глянул на него и быстро набросал на листе подвеску-сердечко, которую видел тогда в Шанхае — сердечко в сердце экспозиции. Наивная, слегка печальная вещь, несбывшееся обещание. Яо волновался теперь не меньше, чем Лань Сичень — по сравнению с графикой ювелира-самоучки его «профессионально поставленная рука» выдавала неумелые каракули. — Опа! Сами-то помните эту штуку? — Помню, — в голосе Лань Сиченя слышалось что-то непривычное. — Господин Лань… той ночью, о которой вы якобы забыли, а я не смогу никогда, вы сказали, что ваши украшения того времени ничего не стоили. Это неправда. Они меня очень тронули. Просто в них не было той смелости, которая есть сейчас, и… — И которой никогда не будет во мне самом. — Это я уже понял, поэтому, как ваш агент, вынужден взять ситуацию в свои руки. Лань Сичень, вы ни о чем не хотите меня спросить? — в конце концов, если ювелир хочет проявлять инициативу, пусть проявит ее. — У кого вторая серьга из сета Даниэлы Виллегас с динозаврами? Яо заподозрил, что сейчас произойдет убийство. Он плохо спал в последнее время, много работал, сильно волновался, очень устал. Он знал, что мать, хоть и ругается, но его бережет, берет на себя большую часть совместной работы — и ему было за это стыдно. Он переживал, что на выставке что-то пойдет не так, что как агент он полностью провалится, что его идеально выверенный режим окончательно разладится, и он уже давно не подросток, чтобы все ночи куролесить, а наутро оставаться свежим и бодрым. Он признавал, что очарован этим непостоянным, сложным человеком, не мог отвести от него глаз, не мог перестать любить его, даже толком не зная. И боялся раствориться в отношениях с ним, потерять свои границы, перестать чувствовать, что правильно и что хорошо для него самого — потому что готов был отдать Лань Сиченю все. Все принести в жертву его гениальности — свое время, свои силы, свою заботу, свою душу и свое тело, без остатка. Яо назначил эту ночь главной, решающей. И в такси даже приготовился услышать «нет» — нет, господин Мэн Яо, простите, я не могу себе позволить роман с вами, у меня две жены и восемь детей. Заготовил несколько безупречно вежливых ответов. И тогда… из списка выбыл бы только пункт «тело», потому что Яо после некоторых малоприятных историй пообещал себе не крутить интрижек с женатыми мужчинами. И замужними мужчинами. И женатыми женщ… короче, с людьми в браке. На остальное Лань Сичень имел абсолютное, безусловное право. Мэн Яо чудовищно пугали те чувства, которые обрушились на него теперь… наверное, слишком поздно. Такую поглощенность другим человеком лучше пережить лет в пятнадцать, а не накануне ответственного мероприятия. Но мог же Лань Сичень спросить что-нибудь толковое в такой момент! Мог же тоже… подготовиться! И в то же время Яо ощутил, что в его жизнь влезают без приглашения, а у него на задворках сознания и так таилась обида за несоблюдение договоренностей, необъяснимая утренняя ревность к Мо… Почему какие-то мелочи, которых он не замечает, оказываются критически важными, и как понять, какие?! И… он, конечно, сам уговорил Лань Сиченя переночевать здесь… но… — У мамы на ключах, я переделал её в брелок, — буркнул он. — Какие ещё мои вещи вы перетрясли? У меня еще в ящике под кроватью есть кое-что интересное. — Простите, я… — даже в темноте было понятно, что щеки Лань Сиченя вновь тронул румянец, теперь уже стыда. — Ох, господин Мэн, я только что понял, как это ужасно звучит. — Как и сам ваш вопрос. Слушайте, вам самому не кажется, что наши отношения выглядят как черт знает что? Вы понимаете, что вы делаете? Вы отдаёте себе отчёт в ваших поступках? — Яо ожидаемо, хоть и неожиданно для него самого, понесло. — Вы говорите мне вещи, о которых я не смел и мечтать, но бросаете на следующее утро. Вы дарите мне букет, но делаете вид, что это извинения. Да, я тоже всегда так извиняюсь, все так делают. Вы практически прилюдно меня лапаете, как школьник, и что оказывается? Что лестница была крутая? Вы целуетесь со мной — а это, значит, ну… чисто деловые поцелуи. И вы лезете в мои вещи, надумав себе какую-то ерунду, за которую я должен отчитываться, но это… так, по-дружески, да? Вы осознаете, что вы надо мной издеваетесь? «Да что со мной? Ладно, Сичень погряз в самобичевании и плохо соображает, а я почему такой бред несу? Надо спросить у мамы айкью отца, там ноль был, наверное. Нет, она же не могла завести ребенка от полного придурка! Возможно, меня уронили с моста. Так, я виню в своих проблемах мать? Кто еще мог уронить меня с моста? Я в детстве три дня почему-то жил у нашей соседки…» Лань Сичень от кусания губ перешел к обгрызанию ногтей. Яо хотелось еще и гавкнуть «а ну не грызите!», но пока он держал себя в руках — все хуже с каждой секундой. — Вещи, о которых… — почти прошептал ювелир. — Господин Мэн, но вы говорили, что между нами ничего не было? В чем вы тогда меня обвиняете? — Так ведь и я не святой, — Яо все пытался говорить спокойнее, но успеха не достиг. — Я хочу всем нравиться. Я хочу вам нравиться, а вы постоянно пытаетесь от меня сбежать. Я прекрасно знаю, что все запутал именно я, да, простите… Я вам солгал, потому что побоялся, что вы расстроитесь, если сболтнули или сделали то, чего не хотели. Я… мне же нужно вас беречь! Но я не могу перестать это знать, перестать это помнить, а вы забыли с такой лёгкостью, как будто ваше признание и мое тоже ничего не значили! Провалы в памяти? Я вам не поверил. И вы с Мо флиртовали прямо при мне. Но вы же сказали, что влюблены в меня четыре года! Да я даже не встречался ни с кем так долго! Мне даже для мысли о браке потребовался всего лишь год! Меня, кстати, тогда бросили ради организатора конкурса красоты трансгендерных моделей. Но это к делу не относится. — Я с… сочувствую и… я… не флиртовал с Мо… — он перевел дыхание, как перед прыжком с вышки. — И, господин Мэн, вы сочтёте меня сумасшедшим, но я… я это помню. Беда в том, что я считал, что мне это приснилось… или я это выдумал… — Но как?! — Яо почти перешел на крик, потому что сказанное Лань Сиченем не умещалось в его голове. — Как можно выдумать поцелуи?! — Потому что пьяные приставания — это позор, а я не такой… мне нельзя быть таким, господин Мэн! — в голосе ювелира сквозило отчаяние. — И я… помню и то, что вы мне сказали… и как вы меня называли… и… что лапша была не лапша… в смысле… романтическая лапша… Но этого просто не могло произойти со мной. Такой человек, как вы, не может… называть меня… так… Ну, посмотрите на меня, как меня можно назвать «драгоценностью»? — У вас глаз нет или совести?! — а вот теперь перешел. — Вон зеркало висит, сами и смотрите! Лань Сичень развел руками. — Я просто объективен. Совершенно очевидно, что я ничем не заслужил такого отношения с вашей стороны, вы не могли… вокруг вас столько красивых, богатых, умных людей, людей из вашей среды, я на их фоне… совершенно ничем не… выделяюсь. И во мне нет ничего хорошего, правда… Я считал, что вы заботливы со всеми. Когда вы меня сегодня утром поцеловали, поцелуи не вписались в эту концепцию, и я совершенно запутался в реальности и своих фантазиях. — Фантазиях обо мне? — орал Яо, одновременно пытаясь остановиться, воображая, какое он жалкое зрелище сейчас представляет собой, и желая высказать Лань Сиченю все, что накипело. — Фантазиях, которые, конечно, гораздо удобнее реального человека, да? Лань Сичень, я не абстракция, я не ваша выдуманная муза, я живой человек, я влюблен в вас, в вас и ваши пластиковые пионы, мне больно. Вы хотите любить меня, но вы не хотите принять мою любовь в ответ. Даже мою заботу. Даже мои комплименты. Даже поверить в то, что я взрослый вменяемый мужчина и сам могу решить, кто мне нравится! Вам нужно меня любить, потому что вы художник. Я случайно попал в ловушку вашего вдохновения. Но вам не нужен я, вам не нужен Мэн Яо, как человек. Вам не нужны мои поцелуи, мои объятия, мои слезы, что угодно. У вас слепое пятно на месте моих чувств, на месте меня настоящего. Даже если я буду стоять на Уиллис-тауэр и орать, что молиться на вас готов, вы скажете, что…это крики птиц! Вам не нужны отношения со мной. Вам нужно страдать и втягивать меня в пучину страданий. Я прав? — Так я вам еще и историю создания «Облачных глубин» разболтал… — Лань Сичень закрыл лицо руками. — Какой кошмар, и какой я слабак. Что мне мешало молчать и не мучить вас? Яо, я хотел бы сказать, что вы неправы, но… наверное, правы. Я… видимо, меня нельзя подпускать к живым людям, я к этому не готов. Простите. И, боюсь, я не буду готов. Я всегда… я эгоистичная сволочь. Волна гнева, захлестнувшая Яо, внезапно сменилась волной боли. Если б от него отрубили кусок плоти, скажем, руку, боль ощущалась бы слабее, чем от мысли, что весь этот поток хаотичного возмущения причиняет страдания Лань Сиченю. — Так какого ж черта вы меня сами… трогаете? — проворчал он; снизить тон голоса стоило ему неимоверных усилий. — По кровати валяете. — Я… потому что у меня нет вообще никакой силы воли, а вы очень… меня к вам так тянет. — То есть я виноват?! — опять не вышло. — Я виноват, — твердо сказал Лань Сичень и поставил точку в разговоре. Воцарилась тишина. Яо сполз с кровати на пол, опять напоролся ногой на какой-то осколок, выругался и, не поинтересовавшись состоянием свой ступни — сил у него не оставалось даже на это — остался там сидеть. Мысли отсутствовали тоже. Представление о том, что теперь говорить и делать, уволилось без предупреждения и эмигрировало в Арктику. Он не плакал много лет, но после концерта, видимо, слезы вспомнили, что им полагается катиться из глаз, а не оставаться невыплаканными, и он почувствовал предательскую мокрую дорожку на щеке. Этого еще не хватало. Плакать второй раз… при нем. При человеке, рядом с которым он, как ответственное лицо, должен сохранять стойкость и незыблемость духа, в конце концов! Да из-за чего — из-за собственных завышенных ожиданий от парня, которого он знает всего несколько дней? — Яо, послушайте… мне жаль, что я… что вы меня неправильно… Я даже не знаю, как теперь просить у вас прощения за мои поступки и слова. Я не думал, что… — Заткнитесь, — огрызнулся Яо, леденея от ужаса при мысли, что теперь Лань Сичень, чего доброго, испугается его слез и сбежит в ночь в очередной раз. Хамить ему, разумеется, было не лучшим решением, но тысячи профессиональных улыбок и заученных «правильных» фраз, входивших в портфолио Яо-агента, остались на работе. А происходила не работа. Происходила драма. Нет, нет, нет, он не должен был всего этого говорить! Извиниться за путаницу, пересказать самые безобидные моменты той проклятой ночи, спросить прямо, не желает ли Лань Сичень расширить их профессиональные отношения… до личных. И все. Неужели трудно следовать намеченному плану? Яо хотелось выть или выкинуть что-нибудь в окно. Или выкинуться. Тоже хороший вариант. Но Лань Сичень все еще был здесь, все еще напряженно молчал, все еще не предпринимал никаких действий. И Яо уже готовился сказать что-то вроде — идите, хватит, оставим все в прошлом, у нас выставка, у нас аукцион, у нас блогеры, не сможем работать вместе — найду вам агента… адекватнее. Но можно ли оставить в прошлом вопиющий непрофессионализм — ничем иным яркую вспышку гнева и боли Яо назвать не мог. И вытирал уже слезы злости, ненавидя самого себя за несдержанность. Вышел, называется, в свободное плавание… Или правда стоило соглашаться, а не рявкать «стоп», да и черт с ним? Разве он не был возбужден, разве сам он не хотел?.. Но сегодня они допустили и еще одну ошибку. Они не заперли дверь. Так что дверная ручка повернулась, дверь 1956 года установки скрипнула… — Привет из царства Аида, ангелы мои, — послышался хорошо знакомый голос.