Пластиковые пионы

«Тебя еще не хватало!» — внутренне взвыл Яо. Конечно, историческое здание, чикагский Баухаус, плохая звукоизоляция… Мо остановился в прихожей, как всегда, весь в черном, в пижаме с узором из черепов и роскошном кимоно с журавлями, к которому было приколото что-то блестящее. В руке гость держал изящный антикварный ножик для разрезания бумаги, но вид у него был такой, будто простой техасский парень Стрэндж Мо схватил впопыхах ружье, заслышав звуки драки у соседей-дебоширов. — Так, мои сладкие, дядюшка Мо за стенкой ждёт себе, когда вы предадитесь разврату… Не надо делать такое лицо, господин Лань, мне иногда хочется чего-то… живого. Между вами утром разгорался такой огонь… И что я слышу вместо стонов страсти? Крики, рыдания, древнегреческая трагедия. Я что, не имею права на кусочек счастья после всего, что пережил? Мо без предупреждения включил свет, критически оглядел комнату — смятая постель, пиджак Лань Сиченя валяется на полу… Яо с неохотой перебрался обратно на кровать и прищурился, рассматривая Мо сквозь слезы. — Ты среди ночи таскаешь на себе брошку Trifari? Это Альфред Филипп? — Вы полагаете, можно спать, не принарядившись?! Это моя НОЧНАЯ брошь, — возмутился Мо, любовно поглаживая серебряный чертополох. — Но, конечно, вы профессионал, если в такой момент способны атрибутировать брошь, я восхищен. Однако есть дела поважнее. — Господи, — до Лань Сиченя при хорошем освещении внезапно дошло, и теперь он вскочил в полном замешательстве. — Яо… господин Мэн, вы… вы плачете? Из-за меня? Это я… я сделал? Почему я постоянно довожу до слез любимых людей?! Не… ох, что же я за подлец… не надо, пожалуйста, пожалуйста, простите меня! — Миритесь, — сурово, пусть и иронично, сказал Мо. — А то я вас зарежу этим ножичком. — У него и правда нож, — заметил Лань Сичень. — Он для бумаги, — заметил Яо, спешно вытирая слезы и проклиная чертовы электрические лампочки Томаса Эдисона. — Вы свои цыплячьи шейки видели? Мне и этого ножа достаточно будет, — твердо сказал Мо. — Прошу вспомнить, что я из Техаса, и у меня, в отличие от вас, нежные вы мои, стальные яйца. И я всю жизнь мечтал стать медиумом, хоть и не в этом смысле. Яо, господин Лань смотрит на вас, как могильный червь на хладный труп… — У червя нет глаз… — вмешался Лань Сичень, как всегда, очень вовремя. — Если бы были, он бы именно так и смотрел. Не надо перебивать вооружённого человека. А вы, мой восточный Адонис, едва не теряете сознание, слегка соприкоснувшись рукавами с объектом воздыханий. Вы друг в друга влюблены, это очевидно даже чучелу вороны на моем столе. Что между вами не так? Сичень и Яо переглянулись. Они сами только что — безуспешно — пытались выяснить в череде обвинений, что ИМЕННО с ними не так, и оба подозревали, что «мы придурки» — это не самое верное объяснение, хотя и самое простое. По крайней мере, Мо оно не устроит. Мо во всем хочется дойти до самой сути. — Я провел с ним ночь и наутро сказал, что ничего не было, — аккуратно произнес Лань Сичень. — Вернее… так, мне кажется, это неправильная формулировка, но формально… событие примерно аналогичное. Я был пьян. — Омерзительный поступок. Все красивые мужчины аморальны… Почему вы так сделали? — Он думал, что ему все приснилось, — объяснил Яо, поражаясь тому, как нелепо все звучит. — Я… это правда. Мо сел на кровать рядом с Яо. С другой стороны от антиквара устроился Лань Сичень. Так, втроем, они еще немого помолчали. — Это вас извиняет, но звучит странно, — неуверенно продолжил Мо, которого ситуация несколько озадачила. — Неужели не было, кхм, неопровержимых доказательств? — Я тоже ему сказал, что ничего не было. — Яо, луна моей жизни, но вы-то как до этого докатились? — Я боялся его… расстроить. — И люди называют сумасшедшим меня! Как, как может кого-то расстроить ночь любви, проведенная с вами? И теперь вы рыдаете, потому что запутались в собственной лжи? — Он мне не верит! Он решил, что все выдумал, потому что не хочет быть моей драгоценностью. Антиквар вздохнул и почесал в затылке. Ногтями такой фантастической длины, пожалуй, чесать в затылке было весьма эффективно, потому что, подумав, он сказал следующее: — Нет, это безобразие. Господин Лань, вы, конечно, вольны сами решать, но Яо мой сосед, мой коллега, и я его уважаю. Его мать дала мне дорогу в профессию. Моя собственная мать, на минуточку, изгоняла из меня демонов. Поэтому, уж не обессудьте, вы сейчас возьмёте себя в руки и будете его драгоценностью, его сокровищем, его алмазом Кох-и-нор, его принцессой Грёзой и всем, кем он захочет. Потому что я не могу представить себе ни мужчину, ни женщину, ни алхимического андрогина, который этого не хотел бы больше жизни. Ну, кроме меня, я не претендую. — Но я… — робко запротестовал Лань Сичень. — Я просто… я же не это хотел сказать! Я не… не хочу, я… Яо, простите меня, я сделаю ради вас все, что угодно! — А вот это уже интересно, — Мо драматично сложил руки на груди. — Я весь внимание. Мэн Яо, в общем-то, не верил и в его «желаю слышать звуки страсти», этот вульгарный намек его разозлил просто потому, что не соответствовал реальному положению дел. Мо в каком-то смысле приглядывал за ним, а не подглядывал. Являлся с невинным вопросом или «одолжить соли», если слышал звуки ссоры, иногда заглядывал просто так, узнать, как дела. У Яо никогда не было ощущения, что Мо к нему подкатывает. Мо действительно чувствовал себя обязанным Мэн Ши, давал им обоим бесплатные консультации. Яо не знал, как к этому относится мать, но сам категорически отказывался, соглашаясь только на скидки — антиквар, несмотря на свои роскошные наряды и странный интерьер, не шиковал, потому что продолжал помогать деньгами семье в Техасе. Своей ультрарелигиозной, отвергающей, едва не погубившей его семье. Стрэндж хотел платить добром за добро женщине, которая помогла ему в тяжелый период жизни. И из благодарности беспокоился о Яо. — Мо, спасибо тебе огромное, но будь любезен… оставь нас. Нет, извини, порнографическое шоу тебе никто не обещает. Антиквар хмыкнул, встал и направился к выходу, подметая пол своим длиннющим кимоно. Впрочем, на пороге повернулся и сказал весомо: — У меня есть гравюра фон Байроса и мой волшебный Тадзио. Мы справимся. Не хулиганьте! — Черт, я ему альбом не отдал, — сказал Мэн Яо, когда дверь за Мо захлопнулась. — Ладно, завтра, все завтра. Он откинулся назад на кровати. Чудовищная усталость сковала все его тело. Невозможно, невозможно, невозможно… тяжело. Лань Сичень все так же сидел на краю кровати, спиной к нему, словно опасаясь даже взглянуть. Но Яо догадывался, что жар возбуждения, охвативший их у порога, теперь угас. Этот взгляд ничего бы не спровоцировал, ни к чему бы не привел их. Но… почему-то теперь Яо испытывал болезненную необходимость в том, чтобы ювелир на него посмотрел. Мельком. Так же, как смотрел в самом начале, когда еще не слышал в свой адрес нелепых беспочвенных обвинений. Как мерзко оказываться обычным человеком в глазах того, кто еще недавно тебя превозносил, как божество. В глазах того, кого ты и сам боготворишь. Яо все-таки из вечной неспособности молчать прервал мучительную тишину: — Я даже не знаю, как теперь сказать, что я уравновешенный, спокойный, рациональный человек. У меня за плечами годы психотерапии. Я так не реагирую. Поверьте, это не из-за вас, хотя звучало так. Просто очень сложная неделя, я переживаю из-за работы, а тут ещё… — Я? — ювелир все-таки оглянулся через плечо. Яо испытал предынфарктное состояние. Во-первых, он вспомнил То Самое Утро. Во-вторых, Лань Сичень в профиль производил слишком сильное впечатление. Великолепной формы затылок, шея, острое плечо, челка, падающая на лоб… наверное, сейчас нельзя погладить его по спине. — Это звучит так, будто я сваливаю на вас вину за этот срыв. — А разве я не виноват? — Я не имею права вас в чем-то обвинять, — Яо избегал в вопросе вины Сиченя однозначных «да» и «нет». — Это мои чувства, я должен справляться с ними сам, а не выговаривать вам… А я наговорил… ещё и в присутствии Мо, мать его… Черт, я же ваш агент! И как мне теперь изображать перед вами профессионализм? Вы же будете думать, что я решаю конфликты криком и слезами, как… я даже не могу придумать сравнение, которое не было бы мизогинным или гомофобным, а я не такой человек. Я тоже стараюсь. Мне тоже сложно. Мне всегда нужно быть лояльным, осознанным, внимательным, предупредительным, это единственное, что я умею. Но, похоже, я и этого не умею. Если я обидел вас, скажите прямо. Если решите после этого сменить агента, я займусь поисками сам, найду самого лучшего. Лань Сичень, похоже, решил его добить, потому что повернулся, подвинулся ближе и взял руку Яо в свою. Ту руку, которую буквально недавно вжимал в подушку, стискивая до боли запястье. «Не нужно никаких браслетов, кроме твоих сомкнутых пальцев», — мелькнуло в мыслях Яо. — Не нужно ничего изображать. Вообще больше не нужно ничего изображать, пожалуйста, будьте со мной открыты и честны. Вы мне опять врете, чтобы я не переживал. Я сам так делаю, я же вижу, и ничего хорошего… Не замалчивайте ничего. Да, я буду переживать, но это мои переживания, я имею на них право. Я же… могу не видеть и не понимать многих вещей. У меня нет никакого опыта в отношениях. Придумайте, как мне загладить мою вину! Все, что угодно, все. Я не хочу другого агента. Я вообще никого другого не хочу. — Хорошо. Господин Лань, я устал, — Яо принял во внимание только предпоследнюю фразу. — Вы всегда от меня сбегаете… — Я больше не сбегу, — ювелир нежно гладил его ладонь с тыльной стороны, а это было просто невыносимо. — Хотите, я останусь? Если нужно, я буду охранять ваш сон всю ночь. — Нет, я хотел сказать — будем соблюдать наши традиции. Я вызову вам такси. — Я сам. — Мне же надо как-то компенсировать вам моральный ущерб. — Никакого ущерба. Мне нужно было это все услышать и осознать. Все будет в порядке? Мы завтра увидимся? — Да, завтра же онлайн-аукцион… — Яо встал и потер виски. — Маму понесло на новые форматы, все это ваше авангардистское влияние. Заходите в офис после обеда… или вы еще и не обедаете? Часам к трем, мы к тому времени уже завершим торги. Вы доберетесь? Он не хотел оставаться один. Он понимал четко и ясно: хуже всего сейчас оставаться в одиночестве. А главное, страшнейшее зло — выставить за дверь человека, который после омерзительного скандала все же целомудренно ласкает его ладонь и пальцы вместо того, чтобы исчезнуть во тьме. А мог бы оставить по всему телу россыпь багровых следов, как тот, что темнел на шее… Но Яо очень плохо контролировал свое настроение этим вечером и боялся, что неожиданно выкинет какой-нибудь еще фокус, забивая новый гвоздь в крышку гроба своей репутации блестящего профессионала и вообще человека, на которого можно опереться гениальному невротику в чужой стране. А еще какого-нибудь саморазоблачения в присутствии Лань Сиченя он просто не переживет. Хватит. Хватит на сегодня. — Доберусь. Спокойной ночи, Яо. Легкое объятие на прощание. Яо мог бы поклясться, что его виска случайно коснулись сухие губы. Случайно же, правда? Через полчаса Лань Сичень написал, что уже дома. Мэн Яо тупо уставился на это сообщение. Раньше ювелир перед ним не отчитывался. Раньше такие сообщения слали ему только долговременные партнеры. Скетчбук так и остался лежать на кровати, снова забытый. Яо рассеянно потянулся к нему, но перелистывать не стал. Личное — значит, личное. Только теперь заболела поцарапанная осколком ступня, будто подстегивая душевную боль. Яо остро испытал чувство тоски, которое выразилась в мысли: «Хочу к маме». Но… он же взрослый самостоятельный мужчина, не может же он… — Алло, мам? Извини, что разбудил. Можно приехать? — Лисенок, что случилось? — в голосе Мэн Ши звучала тревога. — Полицию, врача, сантехника? — Нет. Лёгкий личностный кризис. — Психолога? — Можно, я просто немного с тобой побуду… Я не буду мешать. — Выезжай немедленно! — теперь она говорила так, будто сама решила, что Яо нужно к ней приехать, а не он поднял ее телефонным звонком. — Еды заказать? — Так ночь же. — Чикаго никогда не спит. По голосу слышу, что ты не ужинал. По коридору из квартиры Мо тянулся еле заметный запах марихуаны, слышался приглушенный разговор, но Яо, уходя, решил, что у него галлюцинации на нервной почве.