Пластиковые пионы

Резиденция Юй в горах Сишань, два месяца назад — Командир Цзян не желает сегодня женщину? Чендлер вздохнул. Опять эти нелепые телодвижения. Но не отказывать же, в конце концов? Девушка готовилась, наряжалась, может, три часа репетировала этот развязный тон. Может, эротическую стрижку сделала! Кстати, на это он бы посмотрел. — Если женщина желает командира Цзяна, она может получить… желаемое, — дипломатично ответил он. — О! — она иронично подняла подрисованную бровь. — А командир Цзян будет сопротивляться? Чендлер носком ботинка поддел нижний ящик стола и продемонстрировал содержимое гостье. После чего, подумав, бросил на стол наручники и презерватив. — Командир Цзян не будет сопротивляться, если хорошо его зафиксировать. И пока она расстегивала ртом его ширинку и проделывала фокусы, которые, похоже, репетировала в основном на бананах, а после оседлала его и получила, как он выразился, желаемое, — Чендлер, аккуратно шевеля затекающими в наручниках руками, думал, что хотя бы в эти минуты ничего не решает, ни за что не ответственен и ни в чем не виноват. На выходе девушка ойкнула — столкнулась в дверях с Янли. Чендлер размял пальцы, медленно привел себя в порядок, игнорируя ее присутствие. В их взаимоотношениях естественная стыдливость, свойственная разнополым родственникам, давно исчезла. Впрочем, за последние годы исчезло многое. Все, во что они верили. Солдат живет убежденностью в правильности приказа, иначе нет смысла браться за оружие. А чем живет убийца? И чем живет предатель? — Я столько схем напридумывал, — сказал Чендлер, застегнув, наконец, молнию на брюках. — Все не то… Я ж пытаюсь минимизировать риски. — Бесполезно, — она пожала плечами. — Минимизируй число жертв. — Это трудно спрогнозировать. — Сведи до одной. Чендлер поморщился. Невыносимо работать с человеком, у которого из всех наклонностей остались только суицидальные. А все «братец Лань», забивший ей голову своими дурацкими убеждениями, да еще и сбежавший от всякой ответственности. Командир Цзян подумал, что стоило бы сломать нос бывшему другу повторно — за подрывную деятельность на идеологическом фронте.

***

Лань Сичень сидел на ступеньках офисного центра, недоуменно хлопая глазами. Марафон воспитательных бесед и не думал заканчиваться, потому что теперь его — и не впервые — отчитывал Яо, у которого, кажется, день не задался. Яо, в свою очередь, где-то в глубине души радовался, что утром мать кинула в него чудодейственными патчами — ругаться с ювелиром нужно в приличном виде, а после трудной ночи выглядел он так, что краше в гроб кладут. — Вы лучше по ступенькам не бегайте, еще несчастных случаев нам не хватало. От вас тащит марихуаной на всю улицу, — возмущался Яо; Лань Сичень понюхал рукав своей куртки и ничего такого не обнаружил. — Вы не на юге города живете, чтоб так пропитаться просто во время прогулки. Я вчера слышал голоса в квартире Мо, а он курит из-за хронических болей. Достаточно просто сложить два и два. И я даже не буду спрашивать, вы там были или нет — просто скажите, какого черта вы мне написали, что уже дома. Ювелир вздохнул. Но он твердо решил говорить столько правды, сколько можно сказать, не рискуя быть застреленным китайскими спецслужбами. Бесконечное вранье, удобное и привычное, стало раздражать его самого, как начинает раздражать костюм, много лет сидевший идеально, а теперь поизносившийся и вышедший из моды. Жизнь привела его к убеждению, что не расстраивать людей важнее, чем быть с ними искренним — но теперь они все равно расстраивались, что в понимании Лань Сиченя противоречило принципу неумножения страданий. Яо ценит открытость. Это Лань Сичень понял. Оставалось понять, какую степень открытости можно демонстрировать без трагических последствий. — Я боялся, что вы будете волноваться, господин Мэн, а объяснять, что я застрял у Мо… было сложно, — сказал он. Яо наклонил голову, внимательно глядя на Лань Сиченя и, видимо, еле удерживаясь от фейспалма. Несколько человек, проходя мимо, поздоровались — привет, Яо! — и он рассеянно ответил им. Сичень почувствовал себя некомфортно, как будто драма между ними разыгрывалась в присутствии сотен зрителей. Хотя, кажется, действительно sold out — тут и разведка, и соседи, и ближайшие родственники, вооружившись программками и биноклями, развлекают себя зрелищем их отношений. Еще бы противоречивых советов давали поменьше. — Кстати, что вы там делали? — спросил Яо с нотками ревности в голосе. — Он решил меня напоследок поругать без вас, — ювелир развел руками. — Честно говоря, очень эффективно. — То есть скандала со мной вам было мало. Да вы мазохист! — Лань Сичень готов был согласиться с этим утверждением и распространить его не только на вербальный контакт с людьми. — Нет, господин Лань, вы продолжаете считать, что врать ради успокоения — это благо? Это правильный поступок? — Простите меня. Это рефлекторное поведение, я поступал так всю свою жизнь. Сложно отвыкнуть. Я пытаюсь. — Тогда как я могу вам доверять? Лань Сичень не знал ответа на этот вопрос. Справедливости ради, он и сам себе не доверял. Но твердо решил идти до конца и проговорить все, что потребуется. «Не разговаривай с мужиками»? Что ж, последний раз «без разговоров» кончился травмами в нежных местах. А мужское сердце все-таки нежнее ануса. «Я правда начал шутить настолько мерзкие шутки? Только вслух бы такую чушь не ляпнуть… хотя бы не при дяде». Впрочем, Лань Сичень признавал, что занимается самонасилием. Ему хотелось сбежать, не проходить, словно сквозь заросли колючего кустарника, через все разговоры и объяснения. Но слезы… Четыре года сходить с ума по незнакомцу, посвятить ему все свои помыслы, примчаться к нему на другой край света, с ужасом принимать, ни секунды не веря, знаки его внимания… и оказаться причиной его слез? Каким нужно быть идиотом, чтобы попасть в такую ситуацию? Сичень накануне ночью дошел до мысли, что начинает понимать своего отца, не переставая, впрочем, рассудочно и холодно его презирать. И даже похвалил себя за то, что, как сын человека, который довел жену до самоубийства, неплохо справляется. Слезы — все-таки не… Все-таки не. Все, хватит сантиментов, он взрослый мужчина, он бывший военный (хотя и инженер авиации), пора быть смелым. Но очень страшно. — Я… сегодня я уже пытался разрешить конфликт, вызванный моим постоянным враньем, — он перевел дыхание, подозревая, что пульс ускоряется, как во время суровой кардиотренировки. — Господин Мэн… я буду очень стараться. Я не клянусь, но обещаю, что буду вести себя с вами настолько честно, насколько могу. Я никогда не буду достойным вашего доверия и вашей любви. Простите. Но вчерашний вечер показал мне, какие последствия имеют мои недомолвки. Я так… я так больше не хочу. Я слишком люблю вас, и я никогда раньше не был так напуган всем, что происходит. Со мной такого никогда не было. И я не знаю, как загладить мою вину перед вами, но впредь… если вы еще хотите со мной… если вы хотите продолжения… Он ощущал, что щеки у него горят. Вот черт! Но Яо и сам сильно волновался. — Вчерашний вечер я бы уж точно предпочел забыть, но проклятая моя память… Лань Сичень, на вас нельзя кричать! Никто не должен на вас кричать! Даже я, не делайте исключений. И не принимайте мои слова всерьез, я устал, я был голоден, я… -А ваши слезы?.. — Лань Сичень запоздало понял, что не следовало о них напоминать, и перешел в наступление. — Господин Мэн, я сам решу, что со мной можно делать, а что нет! Прекратите меня опекать, я не ребенок. Вы упрекали меня в безответственности — так разрешите мне взять на себя хоть какую-то ответственность. Я трус, я слабовольное дерьмо, пусть так, но позвольте, я хотя бы сам выберу, как мне относиться к вашим словам! Честное слово, вы с вашей заботой за меня еще жевать начнете. — Если понадобится! — с готовностью ответил Яо, все еще взбудораженный. — Да хранят меня ваши американские боги. Оба они рассмеялись. — Мы можем обняться… по-настоящему? — попросил Сичень, чувствуя, как исчезает напряжение между ними. Он не разрешал себе прикасаться к Яо… вообще прикасаться к мужчинам, которые ему нравились… слишком долго. Он вдруг с ужасом понял, что почти всю жизнь прожил без эротически заряженных прикосновений. В его жизни не было, не было человека, с которым он, плавясь от желания, соприкасался бы кончиками пальцев; держал бы руку в руке — естественно, привычно, не вызывая косых взглядов и осуждающих окриков; прижимал бы к себе крепко-крепко, улучив любой удобный момент, без боязни, что его отвергнут. Не было невинных поцелуев под глицинией, не было грубой древесной коры или кирпичной кладки, к которой так странно прижиматься спиной, оказавшись зажатым между этой надежной опорой и чужим горячим телом. В его жизни не случилось настоящей первой любви, взаимной, несомненной, испепеляющей, когда кажется, что впереди бесконечная весна, а искрящаяся нежность никогда не сменится усталостью и разочарованием. Но он оказался свидетелем такой любви. Как же он ненавидел брата и Вэй Усяня за их чертово расцветающее счастье, пробившееся сквозь асфальт запретов и предубеждений. Как же он ненавидел себя за эту ненависть. Никто о его чувствах не узнал, но он-то помнил — и, когда господину Вэю запретили въезд в Китай, так жаждал искупления, будто в действительности кому-то навредил. Зато было первое влечение, которое принесло с собой боль, сотрясение мозга и стыд на долгие годы. Был первый секс, которого он не помнил, и еще два, которых помнить не хотел. И еще — женщина, у которой он ненароком украл радость первой прогулки под цветущими деревьями, робость первого поцелуя, сладостную тревогу в ожидании письма от любимого… и любящего. «Прочь из моей головы, Янли». Даже у тюремного заключения есть срок — пусть иногда он кончается вместе с жизнью заключенного. Нельзя же вечность отбывать наказание за совершенное преступление. Нельзя же остаток дней провести, не позволяя себе счастья. Лань Сичень отмахнулся от закипающего чувства, неприятно сочетавшего в себе мучительную вину и острое сожаление — не время быть слабаком. Потом. Для первой любви, какой она бывает в юности, уже поздно. Но есть многое другое. — А вы спрашивать начали? Как валять меня по кровати, так вы первый, — Яо говорил то ли с обидой, то ли с иронией, Лань Сичень плохо считывал его интонации. Они церемонно встали, раскланялись в шутку и обнялись — на вид по-дружески. Но Лань Сичень почувствовал, как судорожно впиваются в его спину пальцы Яо, как плотно стискивают его тело тонкие руки, и, чтобы скрыть смущение, неловко пошутил в ответ: — Повалять вас по ступеням? — Кажется, мы начинали общаться менее официально… Так, подожди минутку, — Яо отпустил его, сосредоточенно потыкал в телефон, потом залез в карман и вытащил оттуда связку ключей. — Всё, у меня есть двадцать минут. Идём в подвал. — А можно как-то без подвала? — Раньше надо было думать.

***

— Добро пожаловать в секретную комнату, и нет, я не всех сюда вожу. Это подсобка, которая почему-то никому не нравится. У нас тут склад устаревших рекламных материалов, часть ушла в переработку, конечно, остальное в процессе… Собственно говоря, однажды нам придётся её освободить, но пока это единственное место в офисе, куда никто не полезет в ближайшее время. Извини, что так, но почему-то мне сегодня хочется так. Не хочу ждать вечера. Ювелир с интересом рассматривал стопки бумаг, свернутые баннеры, разобранные металлические конструкции, отодвинутые к стенам. Свободного места внутри было маловато, пахло пылью. Яо помедлил, повернулся к Лань Сиченю и, чуть откинув голову назад, коротко бросил: — Ну? — Я… правильно тебя понимаю? — спросил Лань Сичень растерянно. Яо трепетно взял его лицо в ладони, приподнялся на цыпочках и поцеловал в губы так, будто с их предыдущего поцелуя прошла вечность. Лань Сичень в ответ осторожно обнял его и прижал к себе. Его бесцеремонно толкнули внутрь. Он повиновался и прислонился спиной к свернутым баннерам, хотя и сомневался в прочности этой опоры. И они просто целовались — долго, самозабвенно, немного неловко, как и в прошлые разы. Яо отвлекся, бросил на пол какую-то картонку и потянул Лань Сиченя вниз. — Мы же не собираемся… — У меня ноги устали так стоять. — Извини. — Ты извиняешься за свой рост? — Я мог бы тебя держать на руках… — Это скиннишейминг. Значительную часть роста Лань Сиченя составляли ноги, и удобно уместить их в ограниченном пространстве оказалось непросто, а отрываться от любимых губ — невыносимо. Создавалось впечатление, что количество конечностей выросло на порядок, и он не знал, куда их все девать. Черт с ними, с ногами! Руки, руки, куда положить руки? На талию? Господи, какая у него талия! На бедра? А если чуть выше? А если чуть внутрее… в смысле… на внутреннюю сторону бедра… А уже можно лезть руками под водолазку? Лань Сичень с удовольствием бы залез руками везде, но после предыдущего эпизода их ласк не очень понимал, в каких случаях полагается действовать по команде, а в каких — импровизировать. Яо тем временем стащил с него куртку и кинул на стопку бумаг, перевязанных бечевкой, ловко сбросил с себя пиджак, подумал и, свернув его, положил на пол. Потом лег, устроившись на «подушке» из собственного пиджака, и Лань Сичень, пытаясь не пнуть ногой ничего из здешнего хлама, оказался сверху. Легкие ладони Яо скользнули под его (на самом деле — брата, потому что легендарные полиэстеровые свитера в катышках коротали время в стирке) джемпер, обожгли кожу прикосновением. Это уже было слишком. Запрокинутая голова Яо, его прекрасная шея со следами вчерашних поцелуев, безупречный овал лица, чуть приоткрытые губы, закрытые глаза, челка, откинутая со лба, трепещущие длинные ресницы… какие… какие у него длинные ресницы… какие невероятно… — Черт! По принципу домино металлоконструкция, все-таки сбитая Лань Сиченем, зацепила баннеры, баннеры упали на ролл-ап, и все это, подняв тучу пыли, с грохотом рухнуло на них. — Гребаные железки! Тебя ничем не зашибло? — Я этот вопрос себе лет двадцать задаю ежедневно. — Не смешно! — Яо погладил его по голове. — Точно не задело? — Да наплевать, — ювелир сгреб его в охапку и все-таки осмелился дать больше воли рукам. Просто желтая водолазка Яо, ранее заправленная в брюки, чуть выбилась, обнажив полоску светлой кожи, и стерпеть это издевательство оказалось невозможно. Под пальцами Лань Сиченя оказались напряженные мышцы; Яо хоть и ругал себя за пропущенные тренировки, но ювелир сейчас восхищенно позавидовал тому, в какой он физической форме — особенно для астеника. Под пальцами и губами. А нечего провоцировать! Что оказывалось под пальцами и губами Яо, Сичень уже не соображал, потому что превратился, по собственным ощущениям, в какую-то безвольную жижу, растаявшую, разгоряченную, потную и согласную вообще на все, что только может произойти между двумя влюбленными мужчинами. Телефон в кармане Яо издал несколько трелей. Яо вздохнул. — Будильник, — пояснил он. — Мне пора. — Стой, — Лань Сичень, не в силах отпустить Яо просто так, снова притянул его к себе, чуть отодвинул ворот водолазки и практически впился в его шею рядом с предыдущим кровоподтеком.

***

Яо, прижимаясь к нему всем телом (и прекрасно чувствуя отклик его тела на все, чем они сейчас занимались), мысленно почти согласился на картонку, подсобку и двадцатиминутное опоздание в офис, но с некоторым трудом вернулся к мысли, что их первый секс должен быть настолько хорош, насколько это возможно. Он подозревал, что Лань Сиченя устроит даже голый пол или лестничные ступеньки, у него какие-то такие предпочтения. Но Яо отвергал все эти сексуальные приключения в туалетах и лифтах. Да можно хоть приличный номер в отеле снять с видом на озеро Мичиган — сменить обстановку. — Мне пора, — повторил Яо и никуда не пошёл. Лань Сичень крепко обнимал его, тихонько поглаживая по спине, и, в противовес только что свершившемуся укусу любви, невесомо касался губами то макушки, то висков. — Пора, — в третий раз сказал Яо и отвёл его руки, ощущая это так, будто по его собственному телу приходится острый клинок. Как лезвием по живому. Как… как отрубить конечность… У Яо, помимо свойственной умным людям фобии деменции, была еще и характерная для ипохондриков фобия ампутаций — его трясло не то что от вида культей, от одной мысли или упоминании об этом. Расставание с Лань Сиченем хотя бы на несколько часов неожиданно — и уже второй раз — запустило в нем механизм аналогичного по силе и характеру фобического ужаса, тут же отслеженного и подавленного — ну-ка сиди на обочине сознания. Отношения с этим человеком слишком многое в нем пробуждали, слишком темное. Но существовать, не принимая свою тьму, неправильно — с ней все равно придется однажды сражаться. Только вот как пережить его отъезд и не сойти с ума окончательно? Яо хотел поскорее проскочить этап физических страданий от пятиминутной разлуки, но знал, что любовь растет — и умирает — по собственным законам, как любое живое существо. Несколько лестничных полётов они прошли, держась за руки, как подростки. — Увидимся вечером? — спросил Лань Сичень. — Можем поужинать вместе и обсудить кое-какие вопросы. — Я не совсем про это. — Я понял. — Яо, что-то не так? Яо закрыл глаза, бросив все силы на то, чтобы не сорваться и не продолжить их упражнения прямо на ступеньках. Выставка послезавтра, нужно работать. Еще и с фуршетом разобраться… — Мне опять придется прожить несколько часов без тебя, оставаясь приветливым, сосредоточенным и эффективным. Не могу же я постоянно проваливаться как профессионал. Но это будет ещё тяжелее теперь, когда я знаю, что все это время мы могли бы… — он остановился. — Мы все успеем. Всё в порядке. — Прости. — За что на этот раз? — Яо вдруг увидел, в каком они оба виде, и принялся поправлять одежду то на себе, то на нем, не понимая, что Лань Сиченя эти хаотичные прикосновения к плечам, затылку и груди только распаляют. Ювелир поймал его за запястья, сделав, в свою очередь, все еще хуже — его хватка почему-то заводила Яо так, что картонка на полу начинала казаться все более приемлемым вариантом. — Мне уже несколько дней хочется сказать — прости, что появился в твоей жизни. — Не говори так и не думай. — Яо… — Лань Сичень не собирался его отпускать, и, похоже, возможные свидетели его уже не смущали. — С какого момента… все это время было так? Мэн Яо ответил просто: — С первого взгляда. Фраза эта, коротая и хлесткая, произвела на Лань Сиченя какой-то невероятный эффект. На его глазах выступили слезы, и Яо напрягся — не хватало очередных рыданий, теперь уже клиентских. — Я же не свихнулся, да? Человек, которым я был очарован четыре года, влюбился в меня с первого взгляда? Это происходит со мной? — Я с первого взгляда влюбился в парня, помешанного на мне четыре года. Это звучит ещё безумнее. Мы увидимся вечером, я тебя покормлю, решу твои проблемы и заберу домой обнимать. Тебя устраивает? Лань Сичень поцеловал его запястье. — Я буду оказываться от ужина, создавать проблемы тебе и, конечно, лезть руками, куда не следует. — Первый пункт не принимается, на остальное согласен. Лань Сичень рассмеялся. Яо чуть не умер от нежности — он ужасно любил этот смех. «Яо, лисенок, не хочу тебя отрывать от приятных занятий С КЛИЕНТАМИ, но мы продали штуку из куска штукатурки и битого фарфора с цветочками САМОЙ МАТЬ ВАШУ МИШЕЛЬ ЛАМИ за сумму, которую мне даже называть страшно». — Смотри, — Яо сунул ему под нос телефон с открытым сообщением. Лань Сичень почему-то удивился. — Я очень рад, что избавился от этой подвески. Я думал, ее никто не купит. — Почему? Лань Сичень проигнорировал этот вопрос и попрощался с ним еще одним поцелуем, когда они подошли к дверям. — Вы ещё у меня в кабинете пообжимайтесь, — ехидно сказала Мэн Ши, когда он вошёл в офис. — Было дело… — буркнул Яо, выводя ноутбук из спящего режима. — Что ты там бубнишь? — Говорю, учту, впредь буду обжиматься в специально отведенных для этого местах.