Пластиковые пионы

— Есть доказательства, что я все-таки вырос со времен старшей школы! — Яо продемонстрировал матери, как коротки ему рукава завалявшейся в материнской квартире оранжевой пижамы. Вернее, бережно сохраненной, но у Мэн Ши это называлась «завалявшейся» — нечего тут нежности разводить. — Ты это в младшей школе носил. — Неправда, — Яо устроил голову у нее на коленях, радуясь, что за последнее время это удается уже второй раз. Изумрудный шелк, вручную расписанный пионами, приятно холодил его щеку. Очень тихо — впрочем, здесь звукоизоляция была отменная — в колонках пела Вашти Баньян. На круглом столике из стекла и хромированной стали («о, нет, не Эйлин Грей, к сожалению, реплика») стоял маленький поднос, инкрустированный перламутром, а на нем — тонкий бокал с остатками вина. Один бокал красного на ночь для здоровья сосудов. Яо, конечно, держал про запас штук шестьдесят ссылок на медицинские исследования, опровергающие этот миф, но, похоже, матери они пока не требовались. И вообще медицинские ссылки от человека, который смел в ночи пиццу в одно лицо, не заслуживают доверия. Яо начал подозревать, что голод сыграл в его срыве значимую роль. Он давно не видел мать с распущенными волосами и без макияжа. Дома у нее тоже была лампа Кастильони — но не Arco, как в офисе, а облако из синтетической смолы, кажется, для Flos, органично вписанное в интерьер с ботаническими принтами и модернистской мебелью. Мягкий свет этой странной штуковины смягчал ее черты, размывал морщинки. Яо доставляла некоторое утешение мысль, что он на нее похож. Даже уставшая, даже встревоженная, Мэн Ши так хороша, что не подобрать слов. И если у генетики есть четкие законы, то у него имеется шанс еще какое-то время оставаться привлекательным. Может, хотя бы так он будет всем нравиться — людям приятно смотреть на что-то красивое. Что-то красивое, расточающее искреннюю похвалу и готовое откликнуться на любой каприз — в рамках профессиональных возможностей, разумеется. И тут Яо вдруг стало противно от самого себя. — Ты с Dior в ухе в душ ходил? — она намотала на палец цепочку-моносерьгу и немного потянула, но так, чтобы не причинять боли. — А хороший был бы образ для рекламы. Так, представь, струи воды текут по телу… и вместе с ними извиваются цепочки… Нам есть, кому это предложить из наших подопечных? Нечего хорошие идеи отдавать привилегированным белым. Яо представил. Ему понравилось — все-таки sex sells, а сюжет по эротизму, пожалуй, на втором месте после фантазий о Лань Сичене… Черт, но ведь только недавно эти фантазии просочились в реальность с такой оглушительной силой! И стоил ли того их бессмысленный диалог, чтобы застегнуть на себе рубашку, поправить часы и отвергнуть лавину свалившейся на него страсти? Но… Но Яо и правда никогда не любил спонтанность. — Поругался со своим ювелиром? — тут же спросила мать, хотя прежде никогда не интересовалась его личной жизнью. Или, скорее, предпочитала не вмешиваться — буквально с момента, когда у сына появились первые намеки на отношения. Яо иногда даже хотел, чтобы она скомандовала «никуда ты не пойдешь» или «эта девочка тебе не подходит, а, это мальчик…». Потому что в свободном падении в объятия мужчин, женщин и людей с небинарной гендерной идентичностью Яо насобирал больше моральных синяков и шишек, чем ему хотелось. Но у Мэн Ши были четкие представления о том, что значит быть хорошей матерью, и она им следовала даже вопреки здравому смыслу. Ее желание предоставить Яо полную свободу в личной жизни иногда оборачивалось тем, что он недоумевал — есть ли предел, за которым мать все-таки перестанет делать вид, что дела ее родного ребенка можно пустить на самотек? Предел, видимо, наступил сейчас — спустя годы после того, как Яо крутил опасные романы с плохими мальчишками, пропадал на вечеринках до утра и экспериментировал с галлюциногенами. Последнее должно было, по уверениям всех знакомых, пробудить в нем хоть какую-то креативность. Но пробудило только желание разговаривать с ковром на стене, на которой не было ковра. Поэтому довольно быстро Яо забросил несвойственные ему развлечения, оставив в своей жизни легкую атлетику (а когда он бегал-то последний раз?), здоровое питание по режиму (вычеркиваем) и секс с почти параноидальным отношением к безопасности и добровольности (год не было и не будет, если орать «стоп» всяким нервным шанхайским тиграм). Никакой больше любви, кроме любви к драгоценностям. Лучшие друзья юношей — это бриллианты, танзаниты, сапфиры и бирманские рубины. И здесь полный провал. — Откуда ты знаешь? — теперь Яо порадовался тому, что лежит, а значит, слезы, в случае чего, будут затекать в глаза обратно. Он еще не до конца успокоился после событий вечера. — Лисенок мой, вы вместе ушли на концерт, а потом ты примчался ко мне в той же одежде и с заплаканными глазами, — она нежно пригладила его влажные волосы. — И у тебя засос на шее. Что я должна думать? Было что-то… чего ты не хотел? Он понял, о чем говорит мать, но и сам не мог решить — чего он тогда хотел и насколько. — Я не хотел устраивать истерику, но она сама устроилась, — вздохнул он. — Я… на самом деле, я не понимаю, что произошло. Я повел себя как придурок. Не дал ему и слова сказать. — Милый, а я говорила — все спят со своими клиентами, но не все в них влюбляются. Сложно совмещать. Сложно перестать им угождать, сложно не ждать благодарности в ответ. — Я уже не уверен, что совмещать… придётся. Мам, я смирился с тем, что я полная бездарность. Значит, моя роль — поддерживать талантливых людей, так? — Необязательно. И ты не бездарность. — Да бездарность я, — настаивал Яо. — Что я, ничего о себе не знаю, что ли, мам? А теперь выходит, что я даже и агент дерьмовый, развел там сопли и крики… на ровном месте. Я устал, не сдержался. Он не виноват. Как со мной работать теперь? — Он улетит в Шанхай после выставки? Он улетит в Шанхай. Эта мысль преследовала Яо неотступно. Ну, а что Шанхай? Он на другой планете? Все их клиенты регулярно мотаются между Чикаго и Шанхаем, Пекином, Гонгконгом, Ханоем, Нейпьидо, Янгоном или Сеулом. Кто-то живет в США постоянно, но открывает в Азии бутики или читает краткосрочные курсы. Кто-то появляется здесь исключительно ради выставок и презентаций. А некоторые, как Осирис или Персефона из древних мифов, проводят по полгода тут и там, а иной раз — тут, там, вон там и еще во-о-о-он там, по всему миру. Что особенного в Лань Сичене? Что такого страшного в их временной разлуке? «Я боюсь, что он не вернется» Яо казалось — или не казалось — что его прекрасный ювелир вообще не заинтересован в продвижении. Ему нужны деньги — чтобы раздать долги, не более. Чтобы было, что есть (раз в день… можно раз в неделю…), чтобы было, на что продолжать работу. А слава ему безразлична. Он передумывает десять раз за минуту. А если он передумает НАВСЕГДА? Наиграется с Яо в драму, развлечется, пока не видит строгий дядя, и умчится навстречу новым любовно-адреналиновым трагедиям от стабильных, налаженных отношений, где нужно говорить о чувствах и искать компромиссы. Поэтому Яо стремился окружить Лань Сиченя заботой, которую тот принимал недоверчиво и сухо — давить на любимого человека опасался, однако и недолюбить страшился еще сильнее. Но матери Мэн Яо этого сказать не мог. — Не знаю, у него же виза… но здесь родственники… не знаю, как скоро он уедет. Мэн Ши помолчала, продолжая гладить его по голове. Яо всегда так стремился добрать ее ласки, но теперь он хотел, чтобы она остановилась. Сегодня он был слишком чувствителен к проявлениям любви. Сегодня все слишком его трогало. — Лисенок, наверное, тебе не понравится то, что я тебе скажу, — медленно произнесла она. — Когда он уедет, используй это время, чтобы понять, лучше или хуже без него. Яо перевел дыхание, закрыл глаза. О том, что Мэн Ши сказала вслух, он и сам думал множество раз. И ему не понадобилось ни секунды, чтобы четко и ясно сформулировать один из своих самых мучительных страхов: — Мама, я… я не хочу ошибаться. Не хочу, чтобы без него было лучше, не хочу понять, что это был не мой человек. Я уже слишком много себе напридумывал. Но да. Я боюсь, что будет лучше. Или что дальше будет… вот так. Мэн Ши нежно стерла кончиками пальцев слезу, покатившуюся к его виску. — Милый, я каждый раз этого боюсь, и каждый раз действительно лучше. Но знаешь… — Ну хоть в чем-то я похож на тебя, — перебил Яо. — Тебе необязательно быть на меня похожим. Не нужно повторять мой путь. — У меня нет других достойных примеров перед глазами, мама, — он доверительно сжал ее руку. Она никогда прежде не говорила ему о своей личной жизни. Яо знал, что его мать редкая красавица, редкая умница и редкий лидер. Мужчины падали штабелями к ее ногам, повинуясь одному только взгляду лисицы-оборотня. Ему казалось прежде, что она совершенно равнодушна к хороводу поклонников, вращавшемуся вокруг нее, словно возле нарядной рождественской елки. — Тяжело привязываться к людям, — продолжила Мэн Ши. — Работа требует уйму сил и времени, здоровье требует уйму сил и времени, отношения требуют уйму сил и времени. Поэтому… — Поэтому работа должна приносить деньги, здоровье — позволять их зарабатывать, а отношения… — Вдохновлять? — предположила мать, хотя Яо считал, что она скажет что-то вроде «не мешать». Все его прошлые отношения действительно ему не мешали. Они развивались параллельно работе, они исчезали, не нанося ущерба. А что теперь? Теперь все его карьерные устремления, все амбиции неразрывно срослись с обжигающей болью и тревожащим желанием. Яо оторопь брала при мысли, что продать подвеску «Три тысячи правил» кому-нибудь статусному и целовать Лань Сиченя — суть одно и то же. Мэн Ши все так же нежно гладила его по волосам. — Мам, мам, — Яо перевернулся на бок и подтянул колени к груди, принимая позу эмбриона. — Все будет хорошо. — Потому что мы и есть те люди, которые организуют «хорошо».

***

— Я должен кое-что сказать вам, ребята. Лань Сичень, заходя, чуть не сшиб свежую инсталляцию из склеенных спичек и, пытаясь ее обойти, сбил другую, из проволоки. Рассыпался в извинениях, драматизма моменту это только прибавило. Он мало спал — это-то было привычно. Но накануне он еще и надышался дымом рядом с Мо, курившим марихуану. «Извините, я не злоупотребляю, просто болят от сырости старые переломы». Он поймал Лань Сиченя на выходе с жарким шепотом «моя прекрасная Европа, я вас похищаю» и весь последующий час вправлял ему мозги. Причем успешнее, чем это делали родственники и психотерапевты. «Вам нужен переводчик с языка богемных адонисов на язык гребаных пидорасов. Кивните, если я угадал, звезда моего сердца — вас били в мужском туалете школы? О, академии? Вы меня превзошли». И Лань Сичень был согласен с его позицией, и даже написал Яо, что дома, еще не думая уходить от Мо, потому что не ожидал в далекой стране, которая казалась ему такой свободной, встретить кого-то, кто его поймет. Гладил чучело вороны на столе, рассматривал открытки и репродукции на стенах, медля с ответами на жестокие вопросы антиквара, который явно решил взяться за него серьезно и отчитывать не при Яо. Он слышал, как Яо ушел, поймал укол паники, но справился. Его агент — разумный человек с устойчивой психикой, несмотря ни на что. «Богатые статусные мужчины в костюмах, сутанах и погонах. Иногда они тоже геи, но именно поэтому они будут ненавидеть нас в разы сильнее. Они решают, как будут жить ничтожества вроде нас. И они всегда остаются чистыми, потому что у них хватит денег на пятновыводитель. Потому-то мы на их фоне и выглядим вывалянными в грязи. Он будет думать, что вы боитесь его, а не их теней в вашей жизни. От вас веет страхом, но он не видит монстров за вашей спиной и решит в конце концов, что он и есть тот самый монстр. Или признайте, что вам страшно, или живите так, будто никого не боитесь». Лань Сичень не спросил, откуда Мо это знает. Ему хватило упоминания об изгнании демонов и переломах, чтобы понимать, что их опыт, несмотря на культурные различия, довольно схож — и антиквару, пожалуй, досталось сильнее. Ювелир ему завидовал — его силе, его стойкости, его умению выкарабкиваться из черной удушающей мглы. А от Яо веяло благополучием, которого Лань Сичень так хотел. Он жаждал прикоснуться к жизни человека, никогда не проходившего через ад отвергнутости. Яо был солнцем, к которому сладко было бы подлететь близко-близко и сгореть, чтобы больше не страдать и больше ни о чем не думать. У Мэн Яо, конечно, имелись свои раны, давно зарубцевавшиеся и еще кровоточащие, но на них лился бальзам любви, в которой он рос и жил. Хоть бы урвать каплю этого бальзама. Хоть бы иметь право на это любовь. А это что за ведро под ногами? А… Ювелир разочарованно взглянул на брызги краски на своей штанине. Брат удивленно посмотрел на него и снял наушники. В доме царила идиллия — Ванцзи сидел в позе лотоса перед ноутбуком и сводил трек, его супруг на огромном холсте писал, пришпилив на мольберт распечатанный скриншот, голого мужчину звероподобного вида, в чертах которого отдаленно угадывалась грубоватая красота рестлера, Брайта Виспера. У персонажа картины существенно хромала анатомия — части тела поменялись местами, вместо одной руки — дополнительная нога, зато вторая рука и вовсе торчала из угла картины, не стыкуясь с торсом, и на что-то указывала за пределами полотна. Вэй Усянь аккуратно положил кисть на палитру, с которой никогда не счищал краску. — Мне уйти? — Нет, я думаю… вы оба должны это услышать, — Лань Сичень встал на середину комнаты. — Господин Вэй, я думаю, вам тоже следует это знать, потому что по отношению к вам обоим я был… неправ. Не во всем прав. — Ничего страшного же, да? — спросил Вэй Усянь. — Ты вчера пришел среди ночи… мы думали, ты останешься у друга… Его обычно беззаботный тон уступил место тревоге в голосе. — Нет, с Мэн Яо у меня тоже была сложная ситуация, но основные наши противоречия мы… уладили. Не волнуйтесь за меня. Я думаю, вы оба видите, что я… неоднозначно отношусь к той музыке, которую Ванцзи… — Лань Сичень замолчал, вспомнив, что хорошо бы обращаться напрямую к нему; в присутствии Вэй Усяня он уже какое-то время даже реплики, адресованные по смыслу брату, обращал к его спутнику жизни, которого считал более понятливым. — Ванцзи, которую ты играешь. Ему вообще было сложно считать разумным человека, который НЕ ГОВОРИТ. Лань Сичень, привыкший с юности к долгим, бесконечным, по большей части пустым высокоинтеллектуальным беседам, ужасно себя за это корил. Иногда он на полном серьезе хотел вписать в ежедневник что-то типа «осознать, что Ванцзи не идиот». Да у него коэффициент интеллекта выше, чем у «братца Ланя»… даже если учитывать, что все тесты в действительности измеряют только умение проходить тесты. «Братцу Ланю» мало за что в жизни было так стыдно, как за неискоренимое отношение свысока к человеку, который, честно говоря, большую часть времени вел себя разумнее, чем он, и карьерного успеха добился раньше. Он каждый раз тормозил себя и каждый раз наступал на те же грабли — вот и теперь, с музыкой. Перестать измерять ценность успешностью Лань Сичень тоже никак не мог. Многие прочитанные им книги убеждали читателя в обратном — все бренно, слава преходяща, деньги — пустой звук. А голос дяди в голове гудел постоянное «ты позоришь семью». Дядя был понятнее, чем Ганди и Толстой. Для Ванцзи мерка была иная — может, потому Лань Сичень никак не мог убедить себя относиться к нему как к «нормальному» человеку, без лишнего снисхождения. Впрочем, иногда Ванцзи использовал слова. Редко, мало, но по делу. Например, «мгм». Емко. Многозначно. Информативно. — Мгм, — сурово отозвался Лань Ванцзи и на сей раз. — Давай так, — Лань Сичень снова говорил мягко и утешительно, как с ребенком, которому нужно сообщить неприятную правду. — Я считаю, что ты очень талантлив. Я всегда это знал. Если бы ты решил построить карьеру в академической музыке, тебе бы не было равных в Китае и… думаю, в мире ты стал бы одним из лучших исполнителей. Терменвокс — это… это мастерство, достойное бодхисаттв. И я уважаю тебя как композитора. Я говорю это не потому, что я твой брат, а потому, что я достаточно разбираюсь в музыке, чтобы понимать уровень твоих произведений. Но… — Тебе не нравится, — тихо сказал брат. Целых три слова! — Мне тяжело это слушать. Мне тяжело слушать терменвокс. Потому что я… потому что я помню маму. Я был достаточно взрослым, чтобы понимать, что тогда происходило. Я понимаю, почему ты продолжил её дело, и что в этом… так много любви к ней… Но мне… просто… до сих пор… — Больно? — Больно. — Прости. — Но тебе не за что просить прощения. Это должен делать я. Я тебе врал, и врал бездарно, врал о том, что для тебя очень важно, а все потому, что боялся — ты не поймёшь, обидишься. А мне нельзя тебя обижать, потому что я твой старший брат. Но ты и так на меня обижался, потому что чувствовал фальшь. Дело не в тебе. Я… я очень по ней скучаю. Я попытался сделать одно украшение в память о ней, но… не вышло… так, как получается у тебя — с музыкой. Я восхищаюсь тобой как музыкантом и композитором, правда, но я никогда не смогу спокойно слушать терменвокс и смотреть на то, как ты играешь, потому что там слишком много… ее. Лань Сичень поклялся себе не плакать, когда скажет это, и клятву сдержал — просто потому, что весь монолог тридцать шесть раз повторил внутри себя накануне перед сном, преисполнившись решимости все — со всеми — прояснить. Лань Ванцзи не ответил ничего — лимит слов на ближайший месяц он исчерпал. Он поступил иначе. Торжественно поднялся, подошёл к Лань Сиченю, обнял, утешительно погладил по спине. Тот понял, что они помирились. Когда Лань Сичень уже собрался уходить, Вэй Усянь неожиданно остановил его вопросом: — А с Яо-то у тебя что, братец Лань? Ты чего вчера ночью домой приперся? У кого из вас не встал, скажи ты мне. — Ничего не было, мы просто обсудили некоторые наши… взаимные… недопонимания. — А-а-а-а-а-а-а! — Вэй Усянь схватился за голову. — Да что же это такое! Я из-за тебя проиграл Ванцзи ужин! Младший Лань посмотрел на него со смесью иронии и укора. — Ну давай в китайский какой-нибудь, ну не поведу я тебя в мишленовский рест… ладно, поведу, — поймав какую-то перемену в выражении лица супруга, Вэй Усянь моментально капитулировал. — Только не в Alinea, я тебя умоляю. Хорошо, в Alinea, но у них все недосоленное и недоперченое, не надо потом возмущаться, что я приду со своими специями. Ой, не ори на меня взглядом, пожалуйста. Вон, на брата своего ори. Он у тебя какой-то недоразвитый. — Ну, не все в отношениях сводится к сексу, господин Вэй, и вы это сами прекрасно знаете, — дипломатично заметил «недоразвитый брат». — Так это если вы собрались пожениться, завести домик у моря и кроликов, кстати, дорогой Ванцзи, ты мне кроликов обещал. А тут-то чего обсуждать? И уж извини меня — тебе не обсуждать надо, а потрахаться на свободе, пока эта свобода у тебя есть. Ты либо слишком много думаешь, либо слишком много треплешься, перестань. — Господин Вэй… я приму это к сведению, — Лань Сичень попытался избежать других неловких вопросов. — Спасибо. — Он нормальный западный мужик, что ты расшаркиваешься с ним? — продолжал Вэй Усянь, проигнорировав его попытку прекратить диалог. — У него мать китаянка, — ювелир начал обдумывать пути отхода в духе «не уползти ли мне в вентиляцию от него». — О да, Мэн Ши — китаянка. Я посмотрел на то, как она ведет бизнес, они же здесь люди известные. Почитал про нее, интервью, посты в соцсетях… А что? Мне же интересно, с кем ты путаешься. Вдруг тебя кто обидит, а? Вот знаешь, у американцев есть Библия — даже если они не верят в бога, Библия у них… в культуре, в генах, понимаешь? Так вот у Мэн Ши Библия — это «Искусство войны». Помнишь, мы когда-то организовали в резиденции Лань книжный клуб? Янли нам это вслух читала. Ты, кажется, читал Достоевского. — Толстого. — Ой, я не разбираюсь, — Вэй Усянь махнул рукой. — Так вот, «Искусство войны»-то я прочитал, пока в тюрьме сидел. Если одинокая китайская баба с ребенком хочет выжить среди этих белых акул, другой веры у нее нет и быть не может. А вот у таких железных теток вырастают совершенно бесхребетные сыновья, которым не приходилось выгрызать себе каждый кусок с боем. Они не думают, не одеваются, не трахаются КАК американцы — они и есть американцы. Так что не усложняй. И не пудри мальчику мозги своими метаниями. И… не пытайся сейчас мне сказать, что я неправильно что-то понял. Все я понял. Я тебя с детства знаю. Ты даже сам с собой договориться не в состоянии. Поэтому, пожалуйста, не РАЗГОВАРИВАЙ с мужиками. Дают — бери. Этот поток нравоучений пресек… Ванцзи, который, не выдержав, просто пнул обожаемого супруга по ноге. Вэй Усянь немедленно переключился на него с объяснениями — мол, лучше я скажу, чем ребята во дворе расскажут. Лань Сичень действительно не ответил ему ничего. Марафон воспитательных бесед основательно ему поднадоел. Он уже самостоятельно пришел к решению относительно своей личной жизни и собирался придерживаться плана. Да, у него был план!.. Ладно, не подробный план… но определенный вектор! Если Яо, в свою очередь, не надумал себе чего-то противоположного. Лань Сиченю трудно давалась мысль, что те, кто любил его вчера, останутся с ним и завтра. По крайней мере, родители его поступили совершенно иначе.