Пластиковые пионы

Но за тебя шел бой когтей и лилий, звериных смут и неги голубиной… Федерико Гарсиа Лорка

Пока родители были живы, они не оставляли попыток познакомить Лань Циженя с какой-нибудь приличной девушкой. Он и в солидном возрасте оставался мужчиной видным, а в молодые годы вовсе не знал отбоя от претенденток на его руку, сердце, фамилию и резиденцию Лань. Однако проблема была в том, что девушки ему нравились не очень приличные, а семейная жизнь брата в то же время служила предостережением — никаких богемных девиц с фантазиями. Так и вышло, что он встречался с хорошими девочками из семей с хорошей репутацией, крутил краткосрочные романы с плохими девочками из плохих компаний и ждал чего-то НАСТОЯЩЕГО. Как-то раз на официальном ужине высокопоставленных чинов ГРУ НОАК, который все полушутя звали «собранием кланов», он увидел женщину, сразившую его наповал. Она казалась лишь самую малость ниже, чем он — а Лань Цижень возвышался над присутствующими на целую голову. Но отличало ее от всех прочих не это, а та скандальная дерзость, с которой она держалась. Наряд тоже не подкачал. На ней было очень яркое ципао, на грани приличий подчеркивающее фигуру, в ушах висели тяжёлые старинные серьги с аметистами — европейские. Длинные волосы свободно ниспадали почти до талии. Невнимательный гость принял бы ее за певицу, актрису — или куртизанку, за что, конечно, тут же и поплатился бы жизнью. Резкие, крупные, волевые черты лица и взгляд, от которого по коже Лань Циженя пробежали мурашки — такой он увидел ее впервые. Он всю жизнь считал ее потрясающе, невероятно красивой, хотя, несомненно, по общепринятым меркам такой она не была — в ней недоставало той мягкой, покорной, хрупкой женственности, которую ценят в Китае. Мужчины бросали взгляды в ее сторону и тут же смущенно отводили глаза, тушевались при ней. Она только что приехала из Аризоны, где в городе, в честь которого впоследствии она даст сыну второе имя, открывался завод по производству микрочипов. В правительстве опасались, что на запад утекли кое-какие секретные технологии. Это Лань Цижень узнал в разговоре от друга, заметившего, что он глаз с девы Юй не сводит. — Не влюбись, она выходит замуж. — И кому это мешало? — хмыкнул Лань Цижень, пытаясь скрыть свое огорчение. — Её жених — дальний родственник Бай Гуцзин. — Пф, тем более. Родство с последней госпожой Мао — сомнительное достижение. Как он вообще попал в нашу сферу? Он же из наших, не дворник какой-нибудь? То ли дело породниться с кланом Лань, двести лет военной династии… — Её династии — пятьсот. — Так это дочка Великого Красного Тарантула?! И тут до него дошло, почему никто не рискует даже задержать взгляд на этой красавице, разряженной, как райская птица. Дело было не во влиятельном женихе — жениху с ней, пожалуй, повезло больше, чем ей с ним. Дело было В НЕЙ. «Пауки» занимали странное положение в НОАК. Они формально числились в разведке, но сохраняли относительную независимость, совершенно необъяснимую, а с политической точки зрения — невозможную. Они пережили всех. Сменились династии, гремели революции, менялся политический курс — «Пауки» оставались. И их таинственная сила, скрытность и свободолюбие внушали суеверный ужас даже махровым партийцам. За всю историю никто и никогда не сумел уничтожить «Пауков», хотя во времена революции многие из них пострадали. Но «Пауки» были античной гидрой: на месте отрубленной головы вырастал десяток новых. Теперь с ними предпочитали дружить, опасливо надеясь, что понимание «Пауками» патриотизма (а они всегда заявляли о своем исключительном, образцовом патриотизме, избрав девизом фразу «Поднебесная есть паутина») совпадет, по большей части, с позицией партии. Но даже в разведке о них толком никто ничего не знал — ни их численности, ни способов связи, ни места расположения штаб-квартиры, ни целей, ни принципов. Архив «Пауков» находился в резиденции Юй в Нанкине, но за все время никто так и не смог в нее попасть. Вторая резиденция располагалась в горах Сишань — такая же неприступная. Все и всегда знали только одно — кто возглавляет «Пауков». Теперь их возглавляла эта женщина. И собиралась замуж за какое-то ничтожество без роду и племени. Лань Цижень с огромным трудом вспомнил этого Цзян Фэнмяня. Невзрачный человечек без особых талантов. Неужели и правда любовь? Да как можно любить такого? Сам Лань Цижень ни минуты не сомневался — эта женщина ему по росту, по сердцу, по душе, в общем, эта женщина ему ровня. Особенно когда увидел, как она хлещет коньяк, не заботясь о впечатлении окружающих. *** Он вышел на улицу. Ужин плавно перетек в танцы, а танцевать Лань Цижень не любил — да и с кем… Таинственная незнакомка пропала из виду, а без нее все женщины — жены военных и будущие жены военных — слились в его глазах в какую-то одну неинтересную особу. Желтый свет из окон особняка подсвечивал густую листву кустарников и засыпающие цветы ближайших клумб, где-то в лиловом мраке сада мелькали фонари. Лань Цижень рассеянно поправил серебряный зажим галстука, медленно и с неохотой закурил. Ночь выдалась прохладная, свежая, но в пиджаке было терпимо. Тяжелые гроздья звезд висели так низко, что, казалось, можно сорвать десяток, собрать в венок и подарить любимой. Лань Цижень еще не задумывался о том, что любимая у него теперь будет — одна и навек, только вот он побоится ей об этом сказать; и каждая женщина в его жизни будет виновата лишь в том, что — не та. — Пойдёмте со мной, — низкий женский голос с хрипотцой раздался позади него. — Я вам говорю. Он обернулся и не поверил своим глазам. Она стояла в своём кричащем ципао и распахнутой шубе, с бутылкой коньяка в руке. — Вы же пьёте алкоголь? — спросила она. Ни тени кокетства. — Время от времени. — Я это украла, — все так же спокойно сообщила «паучья принцесса». — Там слишком скучно пить. Пойдёмте в сад. Полюбуемся луной. Лань Цижень колебался. — Нас арестуют за распитие спиртных напитков… в непредназначенных… как-то так. — Кто? Не волнуйтесь! Со мной вы в безопасности. Как вас зовут? — Лань Цижень. — О, из Ланей, — она кивнула какой-то своей мысли. — Вас точно можно спаивать? Вы же все такие хорошие мальчики. — Вы можете даже меня совратить, если хотите, — отшутился он и вдруг почувствовал, что краснеет. Да каких только скабрезностей он не говорил своим случайным любовницам! — Не хочу. Хочу выпить в приятной компании, но чтоб меня не лапали. — Не буду. Слово офицера. — Сомнительная гарантия, поэтому в кустах будет охрана. Идёмте! Они немного поплутали по тёмному саду, охраняемому по всему периметру автоматчиками, пока не набрели на искусственный холм, при свете дня, вероятно, составлявший эффектную композицию с окружающими насаждениями — эдакая гора Куньлунь в миниатюре. С нее открывался вид на небольшой заросший пруд, в водах которого, среди лотосов, золотыми всплесками отражалась луна. — А у нас же нет бокалов. Мы будем пить… вот так, из горла? — Это не соответствует вашим убеждениям? — хитро спросила она. — Коньяк так не раскрывается. — Пейте из моей горсти. Он внутренне задохнулся от восторга при мысли, что действительно мог бы испить горячительного из ее рук, как ледяной воды из ручья. Но ответил скромно: — Ваша охрана меня пристрелит. — Естественно! Ну, за компартию. Сделав пару глотков, она передала ему бутылку и откинулась на траву, не заботясь о чистоте и сохранности платья и шубы. Длинные волосы рассыпались по земле, смешались с травами и цветами. Лань Цижень посмотрел на нее украдкой — почему-то теперь и он не находил в себе сил смотреть на нее прямо, беззастенчиво разглядывая высокую грудь и обтянутые плотной тканью бедра, крупные кисти рук, увешанные драгоценностями, длинную шею, капризно изогнутые чувственные губы… О, как бы он пожирал глазами эту женщину! О, не глазами бы он ее пожирал, а рассыпал поцелуи по всей бархатной коже… Но в ту ночь он понял одно: первое впечатление было ошибочным. Не по плечу ему была эта женщина. И он сидел рядом с ней, быть может, под прицелом — сколько снайперов в этих кустарниках? Они говорили о разном — конечно, вовсе не о своей работе. Лань Цижень не сомневался в том, что «Пауки» и сами проворачивают темные кровавые дела, но о своем прошлом даже «сестре по оружию» говорить не рисковал. Поэтому, лежа рядом на траве в выходных своих нарядах, они беседовали о кино и литературе. И это оказалось началом хорошей дружбы — как сказано было в единственном западном фильме, который нравился им обоим. В остальном их вкусы категорически не совпали, и пока они были молоды, все встречи, свободные от дел, переговоров и тревог, превращались в ожесточенные споры о художественных достоинствах фильмов какого-нибудь Годара. Никогда прежде Лань Цижень не думал, что из «западного» его будет интересовать не только военная промышленность. Флирт между ними, пускай и шуточный, медленно иссяк. Лань Циженю от этого стало даже легче. Он не мог сказать ей правду — что все это вовсе не шутки. И что много лет во снах он будет пить коньяк из её горсти. Когда Цзян Фенмянь погиб вместе со всей группой (обстоятельства были строго засекречены, но ходили слухи, что к этой трагедии причастен беглый «красный князь» Цзинь Гуаньшань), Лань Цижень искренне сочувствовал ей и детям. А-Чен и Янли и так проводили уйму времени в резиденции Лань, а теперь буквально поселились там. Потом к ним присоединился и Вэй Усянь — сын погибшей коллеги Цзян Фэнмяня. Лань Циженю нравилось, что дом полон детских голосов. Без них резиденция казалась обителью призраков. Мадам Лань иногда бродила по комнатам, бросая на детей рассеянные взгляды, но в основном музицировала на верхнем этаже без передышки. Там почти всегда ошивался младший ребёнок — Ванцзи, который для игр с погодками Цзян и рассудительным не по годам Лань Сиченем был слишком мал. Лань Цижень тогда не задумывался о том, к чему все это приведёт. Он думал, что мадам Юй и мадам Лань подружатся, но они едва ли перекинулись парой слов. Когда Лань Сиченю было двенадцать лет, мадам Лань погибла в автоаварии, в нетрезвом виде на высокой скорости направив автомобиль в стену. Лань Цижень почему-то очень хорошо помнил обсыпавшуюся штукатурку на капоте. Никто не говорил вслух «покончила с собой». Брат Лань Циженя почти сразу уехал в горы Сишань, откуда через два года прислал будущий бестселлер, написанный от руки. Лань Ванцзи перестал разговаривать- и, в общем-то, так толком и не начал. Лань Сичень делал вид, что ничего не происходит, только был тих, вежлив, предупредителен и старателен пуще прежнего, и Лань Циженя это пугало. Он не понимал, что делать с ребёнком, который не оплакивает свою мать. Ванцзи её оплакивал, часами играя на фортепиано. Эти всех сводило с ума, но все терпели. Лань Сичень не реагировал никак до тех пор, пока случайно не разбил её любимую чашку, расписанную голубыми цветочками. Почему-то она была маниакально привязана к голубому цвету — и давным-давно поклонники на концертах осыпали ее цветами этого оттенка с ног до головы. Теперь же ее сын, ее уменьшенная мужская версия, смотрел на бело-голубые осколки на полу, из которых в его сознании, похоже, складывалось слово «смерть». — Лань Сичень… — начал генерал, пытаясь сказать, что ничего страшного, что сейчас горничные все уберут, что… Но Лань Сичень рыдал так, что его невозможно было успокоить. Лань Цижень сидел рядом с ним на полу, обнимал — он обычно был неловок в обращении с детьми — и говорил какую-то неутешительную ерунду. Длилось это часа два. Потом очень резко племянник успокоился, сухо извинился, собрал осколки и унёс в свою комнату. И все также о матери по своей воле не упоминал. Единственным человеком, который оставался рядом с остатками клана Лань, была Паучиха. На следующий день после срыва Лань Сиченя генерал здорово напился в компании мадам Юй и заливал слезами её французскую шелковую блузку. — Не раскисай, Женьшень. У нас все-таки дети, — сказала она, похлопав его по плечу, и он был рад даже такому физическому контакту. У нас. И так вышло, что, в сущности, этих пятерых они, друг другу всего лишь боевые товарищи, вырастили вместе. Как смогли.