Пластиковые пионы

Шанхай, семь лет назад Это было не пробуждение — просто реальность внезапно обрела четкие очертания, будто кто-то навел фокус. Боль — остаточная боль — и вполне ожидаемая, учитывая то, что он помнил о прошедшей ночи. И, конечно, раскалывалась голова, как всякий раз, когда он пил. Тошнота, отвращение, чужой запах, может быть, мнимый. Чей? Они вообще познакомились перед сексом? — Где ты живешь?.. — Если хочешь меня обокрасть, вынеси еще мусор! Ой, черт, — он с трудом держался на ногах, но пытался отшутиться. Нужно быть ироничным, слегка язвительным, и тогда никто не заподозрит, как ему страшно, как его парализует кристаллизированный ужас, будто бы не сам он пришел сюда с явным намерением найти приключений на свою… пусть будет — голову. Хотя какие тут шутки? Они только что выпили на двоих бесчисленное количество шотов, а у него уже после первого помутилось в глазах. — Хочу тебя трахнуть, — гаркнули ему в ухо, перекрикивая музыку, но он и сам, в очередной раз споткнувшись, обнял незнакомца за талию и сократил расстояние между ними до нуля. — Вопрос про мусор не снимается, — было бы неплохо уснуть на этой мускулистой груди. Было бы неплохо, если бы до такси его донесли эти крепкие руки. Кажется, они и донесли. Все остальное в этом мужчине соответствовало объему и твердости бицепсов… трицепсов… квад… квадр… Он обрывочно помнил эти свои комплименты про квадрицепсы — язык у него заплетался, но никто и не собирался его слушать. Пьяные парни из баров с сомнительной репутацией (и баров, и парней) нужны для того, чтобы их трахать, а не для того, чтобы слушать потоки пьяного бреда. Длинные волосы нужны для того, чтобы сжимать их так, что слезы текут из глаз. А больше ничего не нужно, кроме мест, куда можно сунуть член. Ведь так это делают мужчины с мужчинами. Они не целовались, губу до крови он прокусил себе сам, чтобы не орать. Он не мог воспроизвести в памяти лицо, но стоит ли удивляться, что в полубессознательном состоянии помнил, что нужно вести себя тихо — здесь тонкие стены, у соседей маленький ребенок, люди спят после тяжелой трудовой недели. Ему тоже полагалось выспаться, прибраться в квартире, закупиться продуктами на неделю, съездить в резиденцию Лань — поговорить с дядей, послушать какую-нибудь сонату в исполнении брата. «Выбраться семьей на природу». Люди куда-то «выбираются» по выходным из шумных, душных, перенаселенных городов. В Шанхае больше двадцати миллионов жителей. Достаточно попытаться это представить, чтобы ощутить приступ социофобии и больше никогда никуда не «выбираться» из дацана в горах Сишань или любых других горах. По крайней мере, не стоило врать, что у него грипп и температура тридцать восемь. Потому что на сообщение от Ванцзи «как?», которое нужно расшифровывать следующим образом — «как твое самочувствие, дорогой старший брат?», ему снова придется изобретать безукоризненно лживый ответ. Почему-то он был в кроссовках. Впрочем, кажется, его гость не снял даже куртку, косуху из липкого, отвратительного на ощупь кожзама — что говорить об обуви. А это правда так заводит, если партнер в трусах и кроссовках?.. Позже, в душе, он обнаружил на себе синяки, но не мог точно сказать, откуда они. Он по пути сюда запутался в ногах и навернулся на лестнице — может быть, так они и появились. Он попытался сесть — боль напомнила о себе с новой остротой, и он обреченно подумал, что несколько дней ему скучать не придется. На простыне, которую не меняли несколько недель — как вообще привыкнуть, что это нужно делать самостоятельно? — были засохшие пятна крови. В нем очень медленно, вслед за осознанием, поднялась волна паники. Почему-то он не нашел ничего лучше, чем в полном душевном оцепенении взять в руки телефон и поискать статистику. Цифры должны успокаивать. Цифры существуют, чтобы успокаивать. Ничего такого не случилось, с ним не может случиться ничего… такого… страшного… — В Китае низкий процент ВИЧ-инфицированных, если учитывать количество населе… низкий процент зарегистрированных ВИЧ-инфицированных, — он понял, что теперь говорит сам с собой вслух. — Зарегистрированных. Зарегистр… Черт, черт, черт!.. А сколько — не.? Больше ничего читать он не мог. В голове молнией пронеслось имя человека, который уже давно не был его другом, но все еще обладал способностью выпутывать его из непростых ситуаций, в которые он с большим удовольствием впутывался всякий раз, когда находилась возможность устроить беззубый, бесполезный, мелочный бунт против семьи. Чендлер, надо позвонить Чендлеру, он всегда знает, что делать. У него, в конце концов, опыт. Пока он ждал ответа, возникла еще одна мысль. А вдруг это всегда будет только так? Занюханный бар или клуб по наводке знающих людей, обмен тайными знаками или решение уповать на судьбу — кто подберет, тот и получит свое. Алкоголь — и гадай, случится эпилептический припадок или групповое изнасилование. А как еще это может быть у него?.. Он пообещал себе, если все будет нормально, на ком-нибудь жениться. На какой-нибудь девушке, которая решит, что он не совсем пропащий. Тогда никто не станет его презирать — ну, только он сам себя, но это дело привычное. — Нам нужно поговорить. — Времени шесть утра, Белоснежка, мат-т-т-ть твою… Он повторил фразу, которую перед звонком произнес вслух раз пятьсот. На том конце Чендлер разразился ругательствами — что ж, вполне заслуженно — и принялся обстоятельно и терпеливо давать ценные указания. После он некоторое время смотрел в потолок. Куда-то идти, разговаривать с людьми, отвечать на личные вопросы… Надо постричься. Ни разу в жизни его не стригли так, чтоб ему нравилось, но сама мысль о том, как грубо тянули назад его голову за волосы, почти выдирая клочья, была омерзительна. И мусор, конечно, никто не вынес. От брата пришло сообщение со знаком вопроса. «Я в порядке, Ванцзи, отлежусь и завтра на завод!» «.» Похоже, «мгм» можно выразить графически.

***

Чикаго Это было не пробуждение, потому что он ни секунды не позволял себе в полной мере поверить, что все происходящее — не пустые грезы. Время от времени его выбрасывало из жаркого, но уютного кокона глубокого сна в полуявственную дремоту, в которой он успевал задать себе вопрос — как случилось, что этот невероятный человек прямо здесь, прямо сейчас обнимает его на ярко-оранжевых простынях, очаровательно уткнувшись носом в его плечо? Балансируя между сном и реальностью, окончательно он проснулся, когда губы Яо легко коснулись его шеи у линии роста волос, и Лань Сичень почувствовал, как по спине побежали мурашки. Не поворачиваясь, он плотно сжал обнимавшую его руку и покрыл поцелуями каждый палец — каждый тонкий, длинный, почти девичий пальчик. О, эти пальцы стоило бы увешивать кольцами… стоило бы сделать множество прекрасных колец для него, а не одно, как перед поездкой. Пусть это будут пионы тончайших оттенков, фигуры лисиц — Яо нравятся лисы! — и вьющиеся побеги растений, просто потому что они хорошо выглядят. На самом деле Лань Сичень хотел сделать одно особенное украшение, о котором пока боялся не то что говорить, но и думать. Ни единого наброска не нарисовал, не подобрал материалы, но оно стояло у него перед глазами, будто уже сотворенное. Он не запланировал, а загадал его сделать, если их отношения не прервутся после выставки — подарок в честь следующей встречи. И отгонял от себя мысль, что, если вдруг они не встретятся… или не останутся любовниками… он не сможет ни расстаться с этой вещицей, ни сохранить ее у себя. А пока он целовал руку своего агента, а тот прижимался к нему всем своим телом, нежным, но выносливым, обнаженным телом с ухоженной гладкой кожей, теплым, согревающим… — Я тебя разбудил, прости. — Ну что ты, — Лань Сичень улыбнулся, не поворачиваясь. — Меня так еще никто не будил. — Могу будить тебя так каждый день, пока ты не сбежишь от моей навязчивости как можно дальше. Лань Сичень вздохнул. Он не представлял, как вообще это может надоесть — даже сейчас, когда Яо лежал с ним рядом, кожей к коже, физического контакта парадоксальным образом не хватало. Почти всю жизнь Лань Сичень прожил без прикосновений. И если Яо хотелось беспрестанно его трогать, восторженно и радостно, то Лань Сичень, в свою очередь, как подобие смерти воспринимал свой скорый отъезд, потому что, стоит самолету оторваться от земли, для него вновь начнется период острого тактильного голода, о силе которого он прежде даже не подозревал. Он боялся сказать Яо или дать ему понять, сколько, сколько нужно любви и времени, проведенного вместе, чтобы хоть немного утолить бесконечное желание сливаться в объятиях с дорогим сердцу человеком. Он не знал, что ему нужно, пока не встретил Яо здесь, в Чикаго. Он не знал, как это может быть, пока не встретил Яо… настоящего, а не плод своих многолетних фантазий. Пока не надел ему на палец кольцо. *** — Господин Лань, я прошу прощения, произошла накладка, я не могу встретиться с вами в офисе галереи, но с вами все обсудит мой сын, он полностью в курсе дела и, надо сказать, именно он горячо рекомендовал пригласить вас к участию, — голос Мэн Ши звучал бодро и без тени сожаления; похоже, «накладка» была ей интереснее молодого дарования из Китая. — Если останетесь недовольны, можете мне пожаловаться. — Я… меня… все устроит, спасибо вам, госпожа Мэн, — Лань Сичень почувствовал, что в горле у него пересыхает. Но разве он приехал не ради встречи с тем самым человеком? Нет, конечно нет — ради участия в выставке, ради того, чтобы показать свои работы Мэн Яо, ой, то есть, разумеется, профессионалам, получить несколько ценных советов, может быть, что-то продать… Но неотступно у него перед глазами стояла фотография из последнего поста, выложенного Яо, снятая с руки на фронтальную камеру, забавная — он в плюшевой панаме и желтой толстовке, с зажатым в зубах кулоном в виде лепестка, какая-то шуточная подпись… еще одна — рука поднесена ко лбу, шарм на браслете, свисая, кажется киноварной точкой между бровей. И сразу следующая — профессиональное фото для какого-то журнала, серый костюм, зачесанные назад волосы, чуть откинутая голова, томный взгляд — так не фотографируются мужчины, которые хотят показаться экспертами в своей области. Так фотографируются мужчины, которым нравится, что на них смотрят. Посты Яо набирали сотни лайков. Лань Сичень чувствовал, что его колотит озноб. Может, подождать еще лет тридцать, пока господин Мэн не перестанет быть таким красивым и популярным? Но тогда, быть может, он приобретет такое влияние и капиталы, что сквозь рой красавиц и красавцев вокруг него и вовсе не пробьешься — к тому же Лань Сичень сомневался, что через тридцать лет сможет составить конкуренцию какому-нибудь юному таланту с нежной кожей, сияющим взглядом и прекрасной фигурой. Он и сейчас не может ее составить, но… дело не в этом. Так что он взял себя в руки, решительно отказался взглянуть в зеркало, чтобы не утонуть в сомнениях еще глубже — мантра «четыре года назад было хуже» перестала работать в последнее время. Хотя объективно с симметричным носом без следов перелома жить приятнее. Вышел из дома — дома Вэй Усяня, где гостил на правах родственника. Вернулся. Посмотрел в зеркало. Подумал, что надо было еще сильнее брать себя в руки и перед путешествием сходить в парикмахерскую — отросшие пряди, забранные на затылке в нелепый хвост, все равно выбивались, да и выглядело это инфантильно. Он раздраженно стащил с волос белую резинку и надел на руку, чтоб не потерять. А так неудобно!.. Черт бы побрал все… физическое. Он раздраженно встрепал себе волосы и завесил ими лицо, как пятнадцатилетняя школьница, недовольная отражением. «Никуда не поеду». — Ты опоздаешь, — Вэй Усянь в своем халате, подкравшись, как кошка, внезапно похлопал его по плечу. — Какой там адрес? Я тебе такси вызову. — Господин Вэй, я достаточно взрослый, чтобы вызвать такси самостоятельно, благодарю за заботу. — Ты взрослый? — «скандально известный художник» рассмеялся. — Ладно, не обижайся, я тебе по гроб жизни обязан моим счастьем с Ванцзи. Позволь, хоть заботу проявлю, нечего тут свою пассивную агрессию выгуливать. — Простите. — Да ну тебя. Четыре года. Он ждал этой встречи четыре года. Нельзя все испортить… А он обязательно все испортит. Лань Сичень привез из Шанхая украшение, не согласованное с Мэн Ши и не входившее в коллекцию — объемное, легкое, как воздух, кольцо с пластиковым пионом сложного янтарного оттенка. Он не мог объяснить, почему именно кольцо. Вернее, мог, но объяснения стыдился. Стереотип западного кино и литературы — опуститься на одно колено, открыть аккуратную коробочку… Его самого мутило от мысли, какой пошлой выглядела бы сцена, в которой он надевает на палец кольцо — мужчине! Которого он вживую не видел четыре года! С которым он никогда не разговаривал! Выходите, мол, за меня замуж, только у меня есть жена и квартира в Шанхае, где никто шесть лет толком не прибирался, потому что (у кого-то лапки) в резиденции Лань для этого существовал пер-со-нал. Но… кольцо, только кольцо могло выразить все странные чувства, которые он испытывал к Мэн Яо. Или которые себе придумал — тогда он еще надеялся, что, стремясь спрятаться от мира, лишь построил себе чудесный замок с романтическими иллюзиями, как Людвиг Баварский, влюбленный в Вагнера, возвел Нойшванштайн. Он переслушивал «Лоэнгрина» накануне — правда, в основном для того, чтобы заглушить стоны в соседней комнате, а не искать биографические параллели. Мадам Юй водила их, подростков, на «Лоэнгрина» в Шанхайский большой театр, в странное здание с изогнутой крышей, давно, когда они все были одной семьей. Понравилось только ему. В такси едва уловимо пахло мускусом. Лань Сичень пытался вспомнить некогда прочную, четкую ассоциацию с этим запахом, но не смог. Он приехал вовремя, но неприлично долго стоял у дверей бизнес-центра, пытался собраться с силами и уговорить себя просто войти. А когда увидел Яо, то и вовсе пожалел, что не сбежал. В кабинете, мягко освещенным модернистской лампой на длинной изогнутой ножке, за столом сидел и приветливо улыбался человек, который оказался гораздо симпатичнее своих фотографий — и того, каким его помнил Лань Сичень со времен шанхайской выставки. В своей просторной желтой толстовке он, невысокий, худой, казался совсем подростком, однако, как у любого смертного мужчины их лет, у него были морщинки в углах глаз, которые углублялись, когда он улыбался — но вместе с тем и ямочки на щеках; растрепанные волосы лежали, как им вздумается. Он двигался, говорил, держался как тот, кто умеет всем нравиться. И Лань Сичень, осознавая профессиональный характер этого обаяния, все же ощутил себя уличным котом, которого подобрали на помойке и принесли в тепло. О, с каким удовольствием он свернулся бы на коленях у Мэн Яо, а тот бы… гладил его… по шерсти… белой… в серую… полоску… «Да что со мной?» — оборвал себя Лань Сичень. Они обменялись репликами, и все это время он думал, что нужно, нужно показать кольцо, просто показать, ненавязчиво, между делом, и упомянул о новом украшении. И тогда Яо, стоя в свете лампы Arco, делавшем его кожу чуть более золотистой, а глаза медовыми, сказал: — Я хочу это примерить. И Лань Сичень вдруг почувствовал, как за ним закрываются тяжелые железные двери, ощутил нечто, похожее на приступ клаустрофобии. Стало сложно дышать — а Яо еще и попросил помочь ему… Как прикоснуться к нему и не выдать себя? Не задержать руку слишком надолго, не дать краске стыда залить щеки? Как не прижимать к губам эти тонкие девичьи пальцы — какой же он хрупкий — какой он трогательный, как же его не трогать всего, полностью… Как, наверное, приятно его обнимать, ощущая себя сильным и надежным — хоть раз в жизни… Почему для того, чтобы чувствовать себя мужчиной, ему нужен другой мужчина, а не женщина? Кольцо смотрелось восхитительно. Он угадал с размером, с цветом, с пропорциями — впрочем, угадал ли? Или намеренно, следя за жизнью Яо в социальных сетях, нашел тот образ, те оттенки и сочетания, которые — по крайней мере, так казалось — предпочитал совладелец Temple Gallery? Не он ли вел себя, как озабоченный сталкер, размышляя бессонными ночами о том, что придется по душе незнакомцу? Лань Сичень испытывал к себе такое же отвращение, какое восхищение чувствовал по отношению к Яо. Тем временем тот, налюбовавшись, спросил: — Не возражаете, если я сделаю фото? Значит, это увидят все. И никто ничего не поймет — как, к сожалению или к счастью, не понимает сейчас Мэн Яо.

***

— Что ты делаешь? — Пока ничего, но есть предложение воспользоваться утренней эрекцией, раз уж мы сегодня никуда не спешим. — Ой… — Лань Сичень так и не привык к прямоте Яо, когда дело касалось телесности. — Это не ответ. Согласие на секс должно быть выражено словом «да», или я иду варить нам кофе, — Яо не говорил ничего эротичного, но голос его звучал так, что Лань Сичень готов был согласиться на что угодно, а не только на невинное повторение вчерашних игр. Он даже хотел бы согласиться на что угодно, но Яо, бережный и ласковый, не спешил переходить к практикам посерьезнее. Это смущало — ювелир не понимал, достаточно ли партнеру таких целомудренных действий. Он стеснялся спросить. И то, что происходило между ними, трогательное, нежное, почти подростковое, словно они только-только знакомились с тем, на что способны их тела — впрочем, в случае Лань Сиченя так и было — казалось таким хрупким, таким непрочным и способным рассыпаться от любого бестактного вопроса, от любого неловкого поступка… — Конечно, да, но… да! — Лань Сичень, впрочем, сразу забыл про всякое «но». Какие могут быть возражения, когда его так целуют в шею и когда руки, достойные лучших в мире колец, вытворяют такие вещи?..