Пластиковые пионы

Лань Цижень ждал, когда Паучиха, наконец, перестанет рассматривать свою бархатную туфлю и скажет хоть что-то. Чай остывал — в конце концов, пить коньяк по любому поводу в восемь утра неприлично. Солнце пробивалось сквозь опущенные рулонные шторы на бронированном окне. Раньше здесь висели синие гардины в барочном европейском стиле — дети их, кажется, подожгли. Генерал Лань в те годы думал, что дом всегда будет шумным и полным ребятишек. Но это время быстро пролетело, и никто не пришел на смену Сиченю, Усяню, Янли, Чэну и Ванцзи. Лань Цижень видел сына Янли только пару раз — мальчик не показался ему способным поджечь гардины, хотя характером сильно напоминал мать и еще сильнее — бабку. Нет, здесь должна была бегать шумная ватага со своими ссорами, перекличками, буйными играми. Здесь должны были бродить задумчивые подростки, потрошащие библиотеку в поисках слишком взрослых книг. Здесь должны быть наивные вечеринки, пока взрослые в отлучке, подобранные на улице кошки, которых конечно-очень-надо-оставить-тут-ну-пожалуйста, громкая музыка, смех… Без детей этот дом с бронированными окнами, красным деревом, мрамором, антикварными пепельницами, сине-белыми фарфоровыми вазами и оригиналами Ци Байши напоминает склеп. Вот только детей в нем не будет.

***

— Не смотри на меня, ладно? Яо ласково коснулся его спины, нежно провел пальцами по позвонкам. Как же не смотреть? Как на него не смотреть? Как найти в себе силы оторвать от него взгляд — и как, скажите на милость, держать руки при себе? Яо отвел длинные пряди волос с шеи Лань Сиченя, помедлил и прижался губами к основанию затылка. Ему нравилось все. Костяшки пальцев, плечи, уши — только теперь он рассмотрел след от заросшего прокола. В том же ухе, что было проколото и у него. Это определенно был знак, определенно — быть может, им прежде виделись и одинаковые сны или в один и тот же день им, за годы до встречи, пришли в голову одинаковые мысли? Утро было ясным, прохладным, и в его голубоватом свете оранжевые простыни казались слишком резкими, слишком яркими, и все вокруг словно написанным Пикассо «голубого периода»; и почему-то еще бледнее выглядела бледная кожа, синее — синие вены на запястьях, глубже тени под глазами… Это утро — очередное утро, когда Лань Сичень запретил ему на себя смотреть, но совершенно точно не намеревался сбегать — ощущалось чем-то невероятно хрупким, готовым рассыпаться в мелкие осколки. Будто последнее тихое утро накануне конца света. — У меня был с тобой секс, я спал с тобой голым, чего я там не… — Яо, правда… Яо разочарованно вздохнул и уполз с головой под одеяло.

***

Генерал Лань впервые с горечью подумал, что умрет в одиночестве. С другой стороны, никто в толпе, что окружает умирающего, НЕ УМИРАЛ — и ему все равно не с кем разделить этот опыт и обсудить впечатления. Строго говоря, в одиночестве умирает каждый, и ему повезет быть найденным охраной или горничными за рабочим столом из красного дерева, а не разлагаться несколько недель под грудой хлама. С этой точки зрения его судьба получше, чем у многих. И, может быть, офицер Лань и Лань Сичень все-таки… На столе лежало три листа бумаги — распечатки. Три письма. Янли, Чендлера и… еще одно. Суть последнего письма сводилась к тому, о чем сейчас генералы беседовать не собирались. Два других содержали противоречивые сведения и были написаны тоном, чуть более истерическим, чем положено официальному рапорту. Чай остывал, она молчала, он не перебивал.

***

— Только сегодня, только ради тебя и только одну секунду! Яо высунулся из-под одеяла, где до этого момента одновременно выбирал еду с доставкой на дом и отвечал на рабочее сообщение о ближайшем аукционе. Лань Сичень с выражением лица в духе «ну, этого ты хотел?» и в несколько театральной позе, опершись об изголовье кровати, стоял перед ним в одном полотенце на бедрах. Своем полотенце — Яо вдруг согрела мысль, что ювелир четко планировал остаться у него на ночь, но не решился особенно обременять своим присутствием. Яо действительно раньше не видел его обнаженным при дневном свете и теперь испытывал разочарование только в одном — в том, что не занимался с ним сексом под яркими софитами. Надо повесить зеркало на потолок, потому что, черт побери, любое физическое взаимодействие с этим человеком — шедевр не меньший, чем его пластиковые пионы. Яо никого из своих многочисленных партнеров не назвал бы некрасивым, нагота человека, к которому тебя влечет, уязвимость, честность и несовершенство — прекрасны, безусловно и абсолютно. Тела, в конце концов, созданы для наслаждения. Но от Лань Сиченя он просто не мог оторвать взгляд. А тот не собирался его особенно баловать. — И больше ничего не покажешь?! — шаловливо спросил Яо, глядя на ювелира с вызовом. Тот понял, бросил на него возмущенный взгляд в ответ. — Нет, где мои джинсы? — Где бросил, там и валяются… — проворчал Яо. — Наверное, это странно, но… если уж ты не хочешь радовать мой взор… надень мою пижаму. Эта идея пришла ему в голову только что. Но в голове крутилось постоянное — он исчезнет, он улетит в Шанхай, он сбежит, он… Яо не то чтобы ему не доверял — просто хотел сохранить как можно больше. Он не собирался возвращать Лань Сиченю футболку, забытую в то-проклятое-утро, не думал напоминать о ней — потому что знал, что будет спать, уткнувшись в нее лицом, презренный фетишист. Спать в этой пижаме, пока Сичень не рядом. Глупо, сентиментально. Как в дурацком романтическом кино. — Она мне будет мала. — В том и прелесть моды на оверсайз, можно меняться одеждой с партнёром, — однако вытащил из ящика тот комплект, который ему был ощутимо велик, чтобы избежать неловких ситуаций; все-таки разница в росте у них заметная. — Брат тебя не потерял? Лань Сичень скромно ушел переодеваться в ванную и ответил, только вернувшись; Яо тем временем накинул на себя халат, чтобы его не смущать еще сильнее. — Я написал сообщение, что ночую не дома. Он мне прислал три эмоджи — два зайчика и сердечко. Не смейся, он вообще всегда так общается. Слова — не его сильная сторона. Он не говорил несколько лет после… событий нашего детства, так что я праздную победу, когда он говорит что-то длиннее «мгм». Ты меня обнимаешь сейчас из жалости? Яо, уткнувшись ему в грудь, тихонько несколько раз коснулся губами кожи над воротом и провел кончиками пальцев по резинке пижамных штанов. — Я обнимаю тебя из невероятного желания тебя обнимать, — прошептал он. — Зачем ты такой красивый? — Да что ты во мне находишь…

***

Наконец мадам Юй произнесла фразу, которой Лань Цижень не ожидал, но которая, впрочем, давно должна была быть произнесенной: — Вот жив был Гуаньшань… — Не к ночи будь помянут, — поежился генерал Лань. — Кстати, правда, что ты его шпилькой заколола? Паучиха закатила глаза. Редкий чин в НОАК не припоминал ей эту историю, которую она не собиралась ни опровергать, ни подтверждать. Шпилька, единственный подарок мужа, который она приняла, действительно участвовала в свершении мести, но это не значит, что стала смертельным орудием. Хотя на вскрытии эту безделушку действительно долго извлекали из глаза… — Архивы рассекретят — узнаешь. Так вот, жив был Гуаньшань — говорил мне, что чем больше наследников — тем больше от них проблем. — У него-то один был.

***

— В любом случае, — на скулах ювелира вновь вспыхнул румянец, когда Яо слишком уж плотно к нему придвинулся, — даже если я тебе нравлюсь, это ненадолго. Время мало кого щадит. А ты еще и кормить меня пытаешься все время, так что через пару лет стану толстым, скучным и… — Господин Лань! — Яо не мог всерьез на него злиться, но сквозь удовольствие от одного его присутствия пробивалось острое, мучительное чувство сострадания. Он не знал, что нужно чувствовать сейчас, он не мог отделить влечение, физическое, густое и сладкое, как джем, от покровительственного желания завернуть «господина Ланя» в самое мягкое в мире пуховое одеяло и качать на руках, время от времени целуя в растрепанную макушку. Нормально ли мечтать отдаться в полную власть человеку, с которого ты готов пылинки сдувать и бросать под ноги пальто в дождливый день, лишь бы он не промочил ноги? Навязчиво думать о его члене у себя во рту и в то же время тихонько целовать подушечки пальцев, нашептывать колыбельные и сгорать от страсти, прижимаясь грудью к спине, путаться в конечностях, слизывать капли пота с висков — и волноваться, как прошел его день, не голоден ли он? Нельзя ли отыскать волшебное средство, что отгонит воспоминания о пережитой им прежде боли? Яо даже не стал бы разбираться с этим на психотерапии. Ему просто хотелось утонуть в своей непростой любви, чтобы ее темные (как его глаза), холодные (как его руки) воды сомкнулись у него над головой — и все. Бежевая пижама в красную клетку Лань Сиченю шла, но краску стыдливости на щеках делала ярче. — Мне странно слышать, что кто-то видит меня привлекательным даже сейчас. Лет в двадцать я, наверное, и был ничего, но… — Лань Сичень! Нехорошо манипулировать слезами, но если ты не прекратишь так о себе говорить, честное слово, я заплачу. Ему и вправду было больно. Обнимать его всего, всего, обнимать его крепче — может, так он поймет… Сичень смилостивился и поцеловал Яо, одарив привкусом ментола. — Не плачь. Я ничего не понимаю в любви. Но ведь правда, в старости… — О, мы планируем быть вместе до старости? А, всего лишь оговорка. — Нет, Яо, я правда… я хочу. Не знаю, как, но мы могли бы быть вместе до старости. Так смешно… год назад я даже не думал, что тебя увижу вновь. — Если бы ты знал, что завтра умрешь, ты бы беспокоился о том, как ты выглядишь? Сичень вздрогнул, и Яо понял, что, разволновавшись, ляпнул худшее, что только мог. Похоже, портить идиллию утра — это его проклятие. — Моя мать точно знала, что умрет, — слишком уж спокойно произнес ювелир. — Я помню, как перед этим она надела свое лучшее концертное платье и накрасила губы. Я решил, она… поехала куда-то… выступать. Она хотела снова выступать. Так что, наверное, я бы тоже беспокоился. В конце концов, нельзя проводить последние минуты жизни черт знает в каком виде. — Прости, — прошептал Яо, испытывая ужасное раскаяние, и Лань Сичень утешительно прижал его к себе, обхватив за плечи. И прошептал: — Постараюсь никогда не умирать. По крайней мере, до тех пор, пока ты меня любишь.

***

Мадам Юй, вероятно, пожалела, что глаза не проворачиваются внутри черепа. — Двое там у него, но оставшийся… Хотя я предлагала и его пристрелить, так Янли мне закатила скандал. Теперь, наверное, локти кусает. Впрочем, скажем спасибо резиновой промышленности! — хмыкнула мадам Юй. — И доступности абортов. У нас бы уже тысячи три этих… гуаньшанят бегало. Всех не переловишь. Я вон, дура, решила подстраховаться со своими… Растишь одного, а пуля не спрашивает, что тебе страну не на кого оставить. И толку?! Вот скажи, какого хрена ты их туда вдвоём отправил? Лань Цижень удивленно посмотрел на нее — такого поворота он не ожидал. Паучьи наследники всегда решали проблемы сообща. Никто не мыслил «Красных пауков» отдельными личностями — Чендлер и Янли представляли собой самый прочный сплав, способный пробить любую броню, самый страшный яд, от которого не было противоядия. Ее решительность и его дипломатия. Ее способность убедить кого угодно в чем угодно и его точный расчет. Тактика и стратегия. Переплетенные нити паутины, которую невозможно разорвать. И еще миллион девизов, которые они сами себе сочинили — и с которыми все, конечно же, согласились, потому что мало кто брал на себя смелость не соглашаться с детьми Паучихи. Даже сама Паучиха. — Но они прекрасно дополняют друг друга, — осторожно сказал он. — Они прекрасно друг друга жрут, чертовы пауки в банке, — отрезала Паучиха и хлопнула ладонью по распечаткам. — Ты почитай! Я же говорю, страну оставить не на кого. И с последним утверждением Лань Цижень сразу же согласился. С нынешней молодёжью старым солдатам придётся обрести бессмертие, буквально, физическое — а то у младшего поколения на уме только протесты и любовь. Одни развлечения и никакого чувства долга.

***

— Лань Сичень, пока к нам едет доставка… включи диктофон на телефоне. — Зачем? — ювелир сначала выполнил его просьбу и задал вопрос только потом. — Включай. Молодец. Потом будешь переслушивать на ночь по три раза, потому что иначе опять решишь, что все придумал, а целоваться с тобой бесполезно. Сколько ты знаешь языков? — Пять. Яо схватился за голову. Каждый новый факт о человеке, в которого он так головокружительно влюбился, затягивал его в омут обожания еще глубже. — Пять! Черт побери, ты еще и пять языков знаешь, да невозможно же быть таким идеальным… На каком из них мне сказать тебе, Сичень, что ты самый красивый, самый талантливый, самый добрый, самый-самый человек из всех, кого я знаю? На каком языке мне сказать, что при этом люблю я в тебе не внешность, не талант, не твои пластиковые пионы и все твои знания, о которых ты со мной не разговариваешь, я люблю тебя всего. Полностью. Не люблю я только то обстоятельство, что ты совершенно о себе не заботишься, не спишь ночами, ешь как попало… Вот как это называется, в конце концов?! — Самонеглект, — с готовностью ответил Лань Сичень, выключая запись. — Да я не просил твой диагноз! — А диагноз у меня другой… ой, извини. И… целовать меня полезно… Яо немедленно проверил. Определенно полезно, особенно — пробегать кончиком языка по изгибу верхней губы.

***

— А чего ты помешала Баошань и Паучихе второго гуаньшаненка прибить? — вдруг спросил командир Цзян, отвлекшись от приготовления завтрака; он ранним утром понял, что фастфуд чертовски ему надоел. — Превентивный удар наше все! Одной бы проблемой меньше было. Может, ты б уже с Белоснежкой третьего ребенка нянчила. Ну, бегал бы он на сторону раз в год, а кто не бегает-то? — Нельзя убивать невиновных, — твердо сказала Янли. Чендлер фыркнул — и умолчал, что невиновных не существует, а если и существуют, одного их родства с «красным князем» достаточно, чтобы оправдать… особо неудачное падение с лестницы, например. К яичнице он добавил крупно нарезанных овощей. Нет ничего лучше животного белка и клетчатки. Особенно после длительного периода питания чипсами и гамбургерами. — Ты так докатишься до «нельзя убивать людей», как Белоснежка выражается. Я с ним в юности по этому поводу спорил до посинения. Говорю — а если они придут убивать тебя? Какой может быть выбор между «убить» и «быть убитым», какой нормальный человек выберет смерть? Янли спонтанно принялась мыть брошенный им в раковину нож. Она органически не переносила, если посуду мыли не сразу. Чендлер этим пользовался — в Нанкине и в горах Сишань, когда они оказывались там одновременно, персоналу было совершенно нечем заняться. Они любили все делать сами. Это возвращало ощущение нормальности хотя бы на несколько минут. Просто брат и сестра вместе готовят завтрак, вместе наводят порядок, вместе смотрят нелепые ролики в интернете. Никаких разбитых сердец, никаких политических убийств, никакой подковерной борьбы за власть. Чендлер пытался вспомнить, что за странное чувство вызывает у него эта замызганная белая толстовка, которую она всюду таскает с собой. Еще он не понимал моды на ношение толстовок с велосипедками. Он вообще ничего в Янли уже не понимал. — А он что? — спросила она после недолгого молчания. — Ну и умру, говорит. — Так он всегда таким был. Какая-то извращенная ахимса. Лучше смерть, чем любая форма сопротивления. — Ему есть, в кого. Янли замерла на мгновение, потом по привычке потянулась к волосам, вспомнила, что обрезала их, и просто села за стол. Больше к этой теме они не возвращались. Яичница с овощами в ярких пластиковых тарелках смотрелась жизнеутверждающе.