Пластиковые пионы

В жизни Лань Сиченя случались перемены — учились они с Чендлером в Пекине, а для этого потребовался, о ужас, переезд. Все, чему научился за время жизни в общежитии — включая поддержание порядка и следование режиму — он немедленно забыл, вернувшись в Шанхай. Да и в годы учебы с самоорганизацией у него было плохо — будущий командир Цзян оттачивал на нем собственные организаторские способности. Год после академии военных наук НОАК «молодой инженер военной авиации» прожил в резиденции Лань, где теперь его раздражало вообще все. В домашней библиотеке были книги Толстого, Ганди, Прудона — свидетельства экстравагантных взглядов его отца в молодые годы. В последнее лето детства философские споры были главным развлечением молодежи. Генерал Лань вообще не занимался идеологическим воспитанием толпы детей, слонявшихся по резиденции — с Ванцзи это было бесполезно, остальные казались ему достаточно умными, чтобы разобраться самостоятельно, даже если их книжный клуб веет диссидентством. Все равно никто не предлагал им выбирать — «паучата» неизбежно шли по стопам матери, Лань Сиченю полагалось просто не позорить семью, с чем он справлялся все хуже и хуже. Не позорить семью он должен был за четверых — за себя (не совсем пропащего), брата (пропащего совсем), мать (умолчим) и отца (умолчим дважды). Теперь трое взрослых мужчин на одной территории — территории со множеством комнат и садом — уживались с большим трудом. Ситуация усложнялась постоянным присутствием в их жизни четвертого — Вэй Усяня с его скандальной творческой жизнью. Лань Цижень был в полном замешательстве. Он привык относиться к детям Паучихи, родным или приемным, как к собственным, считать их всех одной большой семьей, и вот теперь один из отпрысков внезапно оказался паршивой овцой. И все бы ничего, но без этой паршивой овцы не видел смысла в жизни самый младший Лань, и хуже того — непонятно, какое влияние Вэй Усянь и Лань Сичень, оба начитанные и слишком умные, оказывали друг на друга. Они много общались, обсуждали искусство, политику, новости. Лань Цижень слышал обрывки их разговоров и думал, что взаимное опыление опасными идеями в том возрасте, когда пора бы обзавестись карьерой и семьей, до добра не доведет. И в таком тандеме они окончательно испортят Ванцзи, а что творится в его голове — никому не известно. Может быть, Лань Цижень не заметил, что абсолютно невинный — по его представлениям — Ванцзи и «господин Вэй» предаются страсти буквально у него под носом (и как минимум один раз — сидя на фортепиано безо всякого уважения к инструменту!), потому что был занят скандалами с Лань Сиченем. Тогда он еще надеялся, что это временное явление, связанное с работой Янли. Если каждые каникулы они виделись, ходили вместе в театры, то теперь из-за ее командировки и связанной с этим секретности потеряли возможность даже переписываться. Генерал Лань думал, что все понимает. Он знал, что Лань Сичень всю жизнь чувствовал себя брошенным, хоть тот упомянул об этом лишь однажды; разлука с Янли, разумеется, разбередила раны, нанесенные родителями. Поэтому «дед Женьшень», не сомневавшийся в правильности своей теории, старался быть как можно более лояльным. Но невозможно же жить в одном доме с человеком, который ложится спать в три утра, а вставать ему в шесть, и ходит по коврам в кедах, которые, судя по виду, лично воевали в «первую социалистическую»! И при этом втирает ему, генералу Народно-освободительной армии Китая, что-то про свободу и равенство. Поэтому, проведя подготовительную работу, в одну из таких ссор Лань Цижень эффектно бросил в племянника связкой ключей со словами «ну и выметайся отсюда». Он и вымелся, забрав из вещей только какие-то затасканные тряпки и осколки фарфоровой чашки. Только вот изредка возвращался погостить в резиденцию Лань глубоко разочарованный в жизни человек, питавшийся почти исключительно сигаретным дымом, с жуткими синяками под глазами и все в тех же убитых (на войне во Вьетнаме) кедах, а не его милый исполнительный мальчик Лань Сичень. И однажды — когда еще все казалось простым и поправимым — генерал Лань сказал ему, что Янли наконец-то можно отправить письмо.

***

— У тебя соус от сендвича… — Здесь? — Нет, слева. — Вытрешь? — Доем. «Ура, эротические игры с едой!» — подумал Яо, когда с его нижней губы слизнули каплю соуса. Что ж, путь от прикосновений рукавами к вещам поинтереснее они прошли, учитывая характер Лань Сиченя, исключительно быстро. Он и сам успел покормить ювелира его салатом с рук — и если б не считал, что завтрак важнее всего, где-то на середине процесса вытряхнул бы Лань Сиченя из своей пижамы и продолжил утренние упражнения. Сичень, кажется, думал о том же, потому что слегка покусал ему пальцы — намеренно, но мастерски делал вид, что случайно. Мэн Яо ничего не запланировал и теперь переживал. У него в голове возник какой-то пчелиный рой — и каждая пчела предлагала свой вариант развития событий. Чикаго есть Чикаго. Здесь прорва музеев, парков, ресторанов — и нигде нельзя расстегивать пуговицы на пижамной рубашке, чтобы снова прижаться губами к нежной светлой коже, проследить кончиком языка вены… Яо поправил ему воротник, вытащил из-под него волосы, пригладил… нежно провел по щеке. — Тьфу, про кофе забыл. Сейчас сварю. — Если ты сейчас отойдешь от меня хотя бы на три шага, я погибну, — Лань Сичень перехватил его руки и посвятил им несколько легких поцелуев. — Пальчики твои… — Ты меня пугаешь. — Я себя пугаю. В итоге Яо варил кофе, а его целовали в макушку, блуждали руками по груди и животу, прижимались сзади плотно и ВЕСЬМА однозначно… — Я сейчас все пролью и будет вообще не романтично, — буркнул Яо, но беззлобно, потому что и сам не мог оторваться от своего ювелира. Поэтому тут же повернулся и буднично поцеловал его в щеку. Может ли быть таким каждое утро в его жизни? — Какие у нас на сегодня планы? — спросил Лань Сичень, рассеянно поглаживая чашку. «Меня гладь!» — немедленно приревновал Яо. Они вновь сидели на полу за низким столиком, и теперь все было так хорошо, что ему стало страшно. Сичень улыбался — еле заметно, уголками губ, и смотрел на него, лучась от счастья, не отрывал взгляда, и Яо просто хотел раствориться, как сахар в кофе (сахара, разумеется, в кофе не было, но метафоры получше он не нашел), в этом теплом взгляде. — Хочу компенсировать тебе годы одиночества. — Это ужасно звучит, Яо, — серьезным тоном сказал Лань Сичень. — Я не был… нет, наверное, я был одинок, это правда, но ведь это не твоя ответственность. Просто… так сложилось и… Чувство юмора у них определенно было несовпадающим. — Я пошутил. Я просто хочу побыть с тобой. Если простишь мне постоянные переписки и пару-тройку звонков, можем просто лежать обнявшись. Ты хочешь куда-то сходить? — Не знаю. Здесь столько всего интересного… музеи, архитектура, Гранд-парк… Я в первые три дня здесь сделал шестьсот фотографий. Яо пожал плечами. Типичное признание туриста. — Небоскребы? — Нет, наши лучше, в этом смысле я патриот. Нет, музей… который науки… и планетарий…правда, он чем-то похож на главное здание академии, где я учился. Еще я ездил посмотреть дом Роби, все-таки икона, но я, на самом деле, люблю некоторую избыточность. Лепнину, арки. Так странно… я вырос в доме, где была роскошная мебель с резьбой и мраморные лестницы. Гардины с кистями, орнаменты на обоях… Я там задыхался. А теперь… я не скучаю, нет, просто что-то привычное. Что-то привычное. Привычные мраморные лестницы. Яо недобро кольнуло в сердце. Этот человек с отросшими волосами, в жутком пальто, в безразмерных свитерах с катышками и стоптанных кроссовках — пусть божественно прекрасный даже в этом — вырос… В доме… С мраморными лестницами… — Ты из богатой семьи? Хотя да, твой отец — лауреат Нобелевской премии, так что… — Ну, как сказать, — Лань Сичень нервно завел за ухо прядь волос. — Старая военная династия, коммунистическая аристократия, как принято писать на западе, но на самом деле — еще дореволюционная… и Лань мы, как ни странно, по бабушке, у меня такая бабушка, что архивы рассекретят только через триста лет. В Маньчжурии ее звали «Черепаха-Губительница», вот чем она занималась, можешь себе представить? Кто мы такие? Как-то так и получилось… все так и получилось. Огромный дом, мои окна выходили в сад… Но я… Я так всего этого не хотел. Как это согласуется с коммунизмом, про который они талдычат? Как у коммунистов могут быть слуги? Разве это есть у всех? Лепнина, коллекционный фарфор… Вот Вэй Усянь несколько таких ваз и грохнул. Из солидарности с трудящимися. «Слуги, мать твою! А я ему кофе и бутерброды…», — растерянно подумал Яо. Он вдруг понял, что на самом деле очень мало знает о жизни человека, который кусал его пальцы, ласкал бедра и лез языком в рот. Он о случайных любовниках и любовницах успевал узнать больше, пока они шли, стаскивая друг с друга одежду, от такси до постели! Действительно ли он может предложить ему что-то… достойное?.. Хватит ли Лань Сиченю чикагских кафешек и прогулок у фонтанов, если он, что называется, из «красных принцев»? — Слышу риторику Майлберри Ливса, — сдержанно заметил Яо, с профессионализмом прирожденного артиста скрывая волнение и какое-то странное разочарование. — Он мне нравится. Он не понимает, о чем говорит, зато говорит искренне. — Он такой, да, — Яо улыбнулся. Но тираде Лань Сиченя о нелюбви к роскоши не поверил. Все так говорят — презираю незаконно нажитые богатства, искусство должно принадлежать народу, добровольная аскеза… А потом, как появится возможность, покупают пластиковую подвеску по цене почки и никому ее не показывают.

***

В конце концов, решили сходить в модный книжный, где прежде проходил концерт, потому что запутались в обилии вариантов, захотели чего-то привычного обоим и еще — увидеть то место иначе, а не сквозь пелену слез. Яо уболтал Лань Сиченя надеть свою толстовку, которая села на нем из-за разницы в росте и ширине костей менее свободно, но — просто отлично. Бежевый ему не шел, но Яо всегда мечтал о таких отношениях, где можно меняться вещами. Может, поэтому у него в гардеробе доминировал оверсайз. Подсознательное желание делиться одеждой с великолепно сложенным мужиком. Своим. Почти собравшись, Яо растерянно коснулся проколотой мочки уха. Он не любил ходить без украшений. Сам он был в светло-сером джемпере и серых же костюмных брюках, изменив на сей раз своей любимой теплой палитре. Хотелось казаться хрупким, зябким, хотелось, чтобы сегодня грели его, а не он расточал всем и каждому теплые лучи своей профессиональной любезности. Здесь подошла бы одна серьга из сета Kenneth Jay Lane с ракушками — та, которая помельче… Яо снял ее с подставки и замер, буквально прибитый к полу осознанием — теперь все не то. Лань Сичень, незаметно подкравшись, обнял его за талию. — Я готов. Что-то не так? — Хочу носить твои украшения, — признался Яо. — Но «Облачные глубины» выставлены на продажу полностью… Это твой дебют на западе, мы не можем себе позволить быть сентиментальными. Я все понимаю, но не могу. Лань Сичень, если бы ты знал — меня будто рубят на части, когда кто-то покупает твои пагоды, твои цветы… А ведь это я из кожи вон лез, чтобы сделать тебе рекламу! Это и мой успех! И сам попался в эту ловушку. Я накануне нашей встречи смотрел кафф Marcel Boucher, у меня какие-то планы были… а теперь ничего не хочу. Только твои пионы. Мэн Яо казалось, что его монолог звучит пугающе, но таким счастливым Лань Сиченя он еще не видел. — Я же сделаю для тебя еще, — заверил тот. — Правда, теперь мне страшно сделать хуже, чем те, первые. Но я буду стараться. «Я буду стараться». Кажется, он уже говорил это — по совершенно иному поводу. Для самого Яо «старание» тоже было важным словом. Без старания ни черта в жизни не получится. В этот момент он рискнул надеяться, что никаких драматических различий, никакой непреодолимой культурной пропасти между ними нет. Хотя стоял на самом ее краю и залихватски плевал вниз.

***

— После выставки — сразу домой, вы первые, я следом, — Чендлер потянулся, стоя у плиты. — Я ничего не делал и страшно устал. Я даже по мамкиному дивану этому соскучился, на котором сидеть нельзя. — Который оригинал Бройера? — Янли что-то подсчитывала в телефоне. — Это ж антиквариат. — Я не знаю, откуда она это чудовище притащила. У меня от него спина болит и задница. — Так кто тебя просил на диване тридцатых годов трахаться? И он ведь правда домой-то не собирается, пока виза позволяет, — Янли оторвалась от подсчетов, задумалась на миг, пожала плечами. — А у нас сроки. Был шанс просто… сесть на тот же самолет в хвосте, подышать в затылок. А теперь действительно придется, как прапрабабки завещали — через седло и в монгольские степи. — А ты откуда знаешь?.. — У меня же уши пока не отпали, А-Чэн, что за вопросы? И потом… вещи не собраны, планов полно… — А это-то откуда?.. — Так ведь это ты с А-Сянем поругался. А я — его любимая сестренка. И я руководила его спасением из Циньчэна. — Вообще-то я… — тут Чендлер с ужасом догадался, почему его отношения с Вэй Усянем до сих пор лежат в руинах. Вот же сучка! Как она умудрилась присвоить их совместную работу? Такой подлости с ее стороны он не ожидал. Много раз он пытался хоть как-то поговорить с Вэй Усянем, но тот всеми силами избегал любых контактов. Можно было, конечно, просто заявиться без приглашения с толпой вооруженных людей — против лома нет приема. Но на виду у ЦРУ… Какое-то время он подозревал в подрывной работе Ванцзи. Не может же человек безосновательно вызывать у него такую неприязнь? Что-то с этим дурачком не так! Отрезает, значит, своего любовника от семьи, сволочь. Все зло от этих Ланей, надо официально запретить в КНР ланесексуализм. А выяснилось, что любимая сестра немного исказила факты — в своих интересах. Чендлер мысленно накинул ей один балл и пообещал поквитаться. Но любовно продолжил жарить тофу в панировке, потому что именно сегодня, именно сейчас ей захотелось чего-то «как дома». Нельзя же перестать любить сестру за то, что иногда она поступает как дрянь. Нельзя же перестать любить сестру, если ты и сам… грешен. — Он знает, что тебе было не наплевать, и благодарит нас обоих. Но что ты мне предлагаешь? Я проверну план «седло», муж меня возненавидит, потом мы все провалим, всплывут мои истории с уйгурами, твои делишки в Ухани — я в курсе, что ты не на экскурсии туда мотался, меня приговорят к смертной казни, а ты проследишь, чтобы на расстреле включили Бейонсе. — Сейчас смертельную инъекцию вводят. -Человечество идет навстречу гуманизму. — Замечу, что ты перестала делать вид, что не любишь поп-музыку! Янли продолжила что-то тыкать в телефоне. По кухне плыл запах масла, которое Чендлер всегда лил в избытке. — Ну, мне уже не нужно будет прикидываться женщиной, которая хочет понравиться Лань Сиченю. — Ой, разве существует такая женщина? — Больше не существует. Чендлер знал, что она врет.