Пластиковые пионы

Так сложилось, что детям Паучихи — а Вэй Усянь в статусе приемного не решался с ними спорить — страшно не нравился Лань Ванцзи. И дело было даже не в его молчании, не в неподвижности лица, не в холодном немигающем взгляде и не в полной неспособности влиться в их игры. Главная вина Ванцзи состояла в том, что их драгоценный Лань Сичень тратил на этого дурачка время, которое должен был проводить с ними. Поэтому присутствие детишек Цзян для него всегда оборачивалось насмешками, тычками, спрятанными вещами и испорченными игрушками. К игрушкам Ванцзи был равнодушен, насмешек не понимал, и только когда они, исчерпав все средства, выдрали несколько страниц из нотной тетради, внезапно закатил такую истерику, что Лань Сичень, о травле ничего не знавший, чуть не сошел с ума, выясняя, что случилось. Янли велела Чендлеру молчать, и каким-то образом все свалили на Вэй Усяня, который был младше и, в общем-то, склонен к таким проказам. Паучиха выдала ему подзатыльник, генерал Лань на всякий случай наорал на Лань Сиченя, Лань Сичень провел Вэй Усяню профилактическую беседу, на чем все кончилось. Дети Цзян в своих нападках на Ванцзи стали сдержаннее. Все они взрослели. Ванцзи научился преимущественно избегать столкновений с Янли и Чендлером, благо, масштабы резиденции Лань позволяли, да и занятий — то с психологами, то с коррекционными педагогами, то с многочисленными репетиторами — в его жизни стало выше крыши. Остальные четверо были страшно заняты учёбой, а собирались уже не для пряток и беготни, а для философских бесед — чтобы почувствовать себя той самой элитой, которой, в общем-то, и являлись. В этом книжном клубе Вэй Усянь чувствовал себя лишним, потому что, на его взгляд, получилась какая-то секта имени Лань Сиченя. Ярко выраженный гуманитарий — инженерное образование впоследствии далось ему с большим трудом, но трудности он встречал с благородством мученика — Сичень хорошо говорил, читал на пяти языках, вдохновенно спорил с авторами. Дети Цзян просто ни черта не понимали и хлопали глазами с восхищением, пока речь не заходила о «непротивлении злу» и подобных вещах — тут Чендлер ультрапацифизма Сиченя стерпеть не мог. Вэй Усянь, от природы умный и решительный, мог бы и поучаствовать в дебатах, но у него не хватало усидчивости и концентрации для понимания текстов. Он видел в этих рассуждениях о свободе и духовности сплошную фальшь, не меньшую, чем в идеологических речевках. И в это же время он решил, что будет заниматься искусством — а значит, нечего тратить силы на ерунду. Паучиха была даже не особенно против, хотя предложила ему учиться на архитектора — мол, хотя бы с голоду не умрёшь. «Паучата» встретили решение Вэй Усяня ледяным непониманием и обидой, потому что им никакого права выбора никто не предоставил. В один прекрасный день Усянь отбился от всей компании и ушёл в сад порисовать. И не заметил, увлекшись, что на него внимательно смотрят холодные миндалевидные глаза. — Чего тебе? — Художником. Ванцзи сел рядом с ним на лавочку. — Ты разве говорить умеешь? Ванцзи глубоко вздохнул и повторил отрывисто: — Ты. Хочешь. Стать. Художником, — было понятно, что говорить ему тяжело. Вэй Усянь ответил утвердительно. — Хорошо. Позднее, когда он стал знаменитым, он часто думал, что не собственное желание, не стремление к свободе, не идеи, что не нашли выражения в словах, сделали его иконой китайского художественного протеста, а вот это сухое «хорошо», прозвучавшее под цветущим кустом жасмина. Хорошо. — Чем ещё? — Чем ещё я умею рисовать? — Вэй Усянь, кажется, адаптировался к манере Ванцзи разговаривать; вскоре в общении с ним младшему Ланю вообще не понадобится речь. — Да рисовать можно чем угодно и на чем угодно! Я тебе покажу. Так, что бы нарисовать попроще… тебе нравятся кролики? Ванцзи подумал и кивнул. Вэй Усянь нарисовал кролика акварелью по сырому, пастелью в нескольких разных техниках, одним движением кисти, потом — палочкой на земле, потом выложил его силуэт листочками, веточками, лепестками цветов, снова взялся за пастель, разрисовав камни у дорожки фигурками ушастиков… Самой крошечной кистью, бахвалясь мастерством, он набросал малюсенького кролика на белом цветочном лепестке… Ванцзи протянул ему руку запястьем вверх. Белая, нежнейшая кожа — как у девушки. — Хочешь, чтобы я нарисовал кролика на твоей руке? Он же сотрется. Еле заметное движение бровью. Вэй Усянь решил не пускаться в объяснения и черной акварелью, чтобы больше напоминало традиционный рисунок тушью, в два легких движения украсил руку Ванцзи изображением пушистого существа. Тот посмотрел на картинку без выражения и вдруг провел над ней пальцами другой руки, так, чтобы не смазать, изображая поглаживание. И тут же, к полному изумлению Вэй Усяня, повторил этот жест, но над его плечом. И когда вечером Янли и Чендлер решили вдруг поупражняться в остроумии, мешая Ванцзи разучивать пьесу, их беспутный приемный брат решительно встал и сказал — прекратите, мы можем пойти в другое место, дом большой. «Паучата» опешили и от неожиданности согласились. Так Вэй Усянь стал диссидентом. А дети Цзян показали свои шпионские навыки: их распрекрасный Лань Сичень так и не узнал, что творилось буквально у него под носом.

***

К концу каникул Вэй Усянь и Лань Ванцзи образовали коалицию, которая вела окопную войну против детей Цзян. В том смысле, что окопалась возле фортепиано и отходила от него только по неотложным физиологическим причинам. Вэй Усянь учился играть на флейте под руководством Ванцзи, который отчетливо страдал от его ошибок, но терпел и как-то направлял его, практически не используя слова. «Паучата» возмущались — мол, А-Сянь сепаратист, перебежчик и предатель, но Лань Сичень был так счастлив, что его младший брат наконец-то завёл друга, что и они смирились. До заключения мирного договора, правда, не дошло. Вэй Усянь с удивлением обнаружил в молчаливом «дурачке» человека с отличным вкусом и независимым мышлением. Ванцзи показывал ему комиксы, фильмы, клипы, о существовании которых Усянь даже не догадывался. Он был в том возрасте, когда мальчиков (да и девочек — к черту стереотипы) больше интересуют видеоигры, геройские боевики и всяческая фантастика, а тут на его голову упали артхаусные короткометражки и странные музыкальные композиции, каким-то чудом (и с огромным упорством) найденные в интернете. Если Ванцзи что-то интересовало, остановить его было невозможно. Перед Усянем открылся мир такого искусства, о котором он ничего прежде не знал, не знал, что так вообще можно. Без единого усилия мальчик-с-пианино переманил Вэй Усяня на темную сторону творчества. Здесь люди опутывали полиэтиленом Рейхстаг, насыпали искусственные острова спиралевидной формы, делали скульптуры из храмового пепла и тут же развеивали их, подставляли зрителям под удары ножей свое обнаженное тело, называли музыкой четыре минуты молчания или превращали в симфонический оркестр целый город с его заводами и фабриками, самолётами и паровозами… И он почувствовал, что наконец-то дома. В мире есть люди, которые могут его понять. И один из них — рядом. — Тебе это все нравится? Почему тебе это нравится? — Мгм.

***

Прямо перед началом учёбы едва не случилась трагедия. Лань Цижень был в отъезде. Тройственный союз устал от своих дискуссий под пальмой в кадке и смылся куда-то гулять. Вэй Усянь почувствовал, что в доме стало как-то поприятнее без них. Ванцзи сыграл для него что-то авангардное, они без интереса посмотрели телевизор, и потом Вэй Усяню пришла в голову мысль, о которой он впоследствии пожалел тысячу раз. Он знал, что Лань Цижень очень строг с племянниками, когда дело касается курения и алкоголя (хотя Лань Сичень курил со школьной скамьи и скрывал это так же хорошо, как все свои мысли и чувства). А вот сам «дед Женьшень» жить не может без хорошего коньяка. И раз он — за порог, не пора ли… заняться справедливым распределением материальных благ? Продразверстка, товарищи! В своих уличных компаниях в Нанкине Вэй Усянь пробовал многое. Но вот хороший коньяк был им не по карману, а ему ужасно хотелось узнать, почему эта жидкость цвета чая так дорого стоит. И после пары минут убеждений они с Ванцзи выпили по паре рюмок. На Вэй Усяня алкоголь не произвел сильного воздействия, да и вкус ему не понравился — уже взрослым он иногда будет на пару с сестрой хлестать русскую водку не лучшего пошиба и чувствовать себя при этом отлично, а вот ценности французских коньяков так и не поймет. Зато Ванцзи насмешил его до колик. Он раскраснелся, засуетился, замахал руками. Убежал в кабинет дяди, притащил оттуда чучело куропатки, что-то объяснял жестами. Схватил фломастер, в считанные минуты криво-косо разрисовал фигурками кроликов всю стену. Вэй Усянь, давясь хохотом, подлил ему еще, чтобы понаблюдать за эффектом. И у Ванцзи произошёл сильнейший анафилактический шок. Даже перепуганный насмерть, Усянь среагировал быстро, переполошил персонал и охрану. Скорая приехала моментально, врачи сделали свою работу, молодой здоровый организм справился с выпавшим ему на долю испытанием. Но, пока Ванцзи был в больнице, в резиденции Лань творился ад. Вэй Усянь рыдал безостановочно. А если его друг, его самый лучший в мире друг не выживет? Его же больше нигде, совсем нигде не будет! Никак его не дозовешься, никакой дух или призрак не придет помахать тебе в окно, потому что их не бывает! Пианино останется пылиться у стенки. А потом его вообще продадут. И всё. И никто не скажет ему «мгм» в одной из двух интонаций — одобряющей или осуждающей — в ответ на очередную творческую идею. Как он будет знать тогда, что хорошо, а что — плохо, если рядом не будет Лань Ванцзи? Кто будет в этом виноват? Кто? Он же теперь убийца, убийца! Правда, по версии генерала Ланя выходило, что виноват… Сичень. Лань Цижень два часа орал на старшего племянника, хотя ограничился бы одной фразой — ты виноват, ты недоглядел. Того же, но в меньших дозах, отхватила от Паучихи Янли. Пока Ванцзи все ещё оставался без сознания, и врачи не давали никаких прогнозов, Лань Сичень, внутренне парализованный страхом, успокаивал Вэй Усяня — ну что ты, ты ничего плохого не хотел, мне следовало объяснить ему лучше. Мне следовало быть начеку. В далеком мрачном будущем в клинике неврозов Лань Сичень не рассказывал об этом эпизоде — только о смерти матери, потому что не видел ничего неправильного в том, чтобы взять вину на себя. Он же старший. Это же его ответственность.

***

Вэй Усяня не пустили к Ванцзи в палату. Но когда тот вернулся в резиденцию Лань, Сичень и Янли каким-то фантастическим способом убедили генерала дать ему увидеться с Вэй Усянем — формально для того, чтоб тот лично попросил прощения. Лань Цижень заподозрил, что против него открылся второй фронт, эта железная девочка с незапоминающимся лицом и отвратительным характером. Паучиха ничего зазорного в этой встрече не видела. Извинение действительно состоялось. Вэй Усянь продолжил рыдать, только теперь — уткнувшись лицом Ванцзи в коленки, а тот вдруг ласково погладил его по волосам слабой рукой. Контакт, странный для мальчиков-подростков, сломал последнюю стену между ними. Потому что Вэй Усянь поймал эту нежную, тонкую руку пианиста и прижал её к своей щеке. Любовниками они стали годы спустя, оба, разумеется, первыми друг у друга, и это было так естественно, что и вопроса не возникало — могли бы они испытывать страсть к кому-то другому. Ванцзи, конечно, подошел к делу серьезно, они усиленно экспериментировали, и Вэй Усянь даже удивлялся тому, что они ничего себе не повредили в процессе, кроме лодыжки «пианиста-виртуоза» как-то раз. Лань Сичень, маячивший на периферии их счастья со своими вялотекущими отношениями с Янли, организовал медпомощь и, внимая объяснениям Вэй Усяня, цедил что-то ядовитое про «ну хоть не вывих члена, черт бы вас побрал». Он, в конце концов, начал реагировать на их присутствие с плохо скрываемым раздражением, но на словах был безукоризненно вежлив… почти всегда. Вэй Усянь, на самом деле, уже взрослым задавался мыслью — мог бы он спать с кем-то другим. Ему нравились многие девушки, он с удовольствием с ними флиртовал, он даже фантазировал о некоторых женщинах, пока их с Ванцзи отношения не перешли в постель (а также на ковёр, стол, траву в ночном парке, асфальт, лестницу заброшенного дома, подоконник, крышку фортепиано и в десяток других мест). Но секс для него так и остался продолжением истории, начавшейся с кролика на запястье. То, что они научились доставлять друг другу сексуальное удовольствие, стало лишь одним из способов сказать «я люблю тебя», не произнося этого вслух. До того они целовались всегда, когда оставались наедине, трогали друг друга невзначай, не разнимали объятий столько, сколько могли. Покупали друг другу ту еду, которую каждый из них любил — а вкусы у них были разные — и менялись ею иногда, чтобы понять лучше; дарили друг другу маленькие подарки; придерживали дверь — то один, то другой, подавали куртку, как принято подавать пальто дамам, гуляли под одним зонтом… Вэй Усянь писал «я люблю тебя» кистью в альбоме, и Ванцзи водил пальцем по иероглифам, а потом пачкал друга краской в шутку — он в целом понимал концепцию юмора. Друга — друга на открытии своей первой выставки благодарил за поддержку Вэй Усянь. Он мог бы сказать иначе, но не хотел подставлять Ванцзи, чья музыкальная карьера шла в гору. Он не помнил, как именно Лань Сичень их застукал — он перешел тогда, кажется, уже на последний курс. Но помнил его взгляд — не возмущенный, не испуганный, не осуждающий, а… просто грустный. — Я на вашей стороне, ребята. Пусть хоть кто-то будет счастлив, — ответил он на попытку Усяня отбрехаться в духе «ты все не так понял». Трудновато, конечно, римминг неправильно понять… — Но разве ты не счастлив с Янли? — удивился Вэй Усянь. — Я… — Лань Сичень споткнулся. — У меня все хорошо. О том, что «все хорошо» было ложью от начала до конца, он узнал, когда Янли и Лань Сичень со скандалом разошлись спустя неделю фальшивого брака, и Чендлер высказался в духе «к черту этого пидораса». «А я кто, по-твоему?» — завёлся Вэй Усянь, и этот каминг-аут органично влился в поток их бесконечных ссор. Тогда, хоть и жалея сестру, он встал на сторону Лань Сиченя — человека, преданно хранившего его тайну ради счастья брата. Теперь же, вдали от родины, отчаянно пытаясь сохранить свою популярность, а значит, продаваемость, страдая от очередного творческого кризиса, мании преследования и излишнего увлечения алкоголем, он не знал, на чьей стороне сражаться. Ему было очень, очень тяжело.