Пластиковые пионы

Яо думал, что его чертовски достала эта промозглая, пасмурная погода. Ему срочно требовалось лето по причинам эротического характера. Ему хотелось увидеть Лань Сиченя в белой футболке под яркими лучами солнца, а не в полумраке квартиры, с прилипшими к шее потными волосами, хотелось спорить — мол, не трогай меня, жарко — но только для вида, а на самом деле плавиться вовсе не от летнего зноя, а от одного его присутствия. Пора, пора носить что-то светлое и легкое, пеструю гавайскую рубашку, под которой не угадать очертаний тела, но — тем приятнее их проследить руками. И шляпу — соломенную шляпу, будто он какой-нибудь модный писатель, приехавший укрыться от шумной толпы в маленький прибрежный городок. Или чикагский мафиози — останемся в привычных локациях. Яо знал, что ему идут шляпы, береты и даже панамы любой степени нелепости. В некоторых случаях неплохо быть маленького роста. В панаме выглядишь как мужская версия Одри Хепберн, а не гриб-переросток. Пока что они шли под моросящим дождиком — рядом, ближе, чем это принято у друзей, но не касаясь друг друга, и счастье, которое Яо чувствовал растекающимся по всем венам и артериям, отдавало тоской. Он понимал Лань Сиченя. Он тоже хотел, чтобы все было идеально. Но оказался совершенно не готов к тому, что будет ощущать такую растерянность и тревогу. И — даже не понимать, почему на сей раз. — Как ты себе представляешь свое самое лучшее свидание? — спросил Яо. — Сегодня, наверное, все не получится, но… Лань Сичень пожал плечами. — Никак. Я с подросткового возраста не представлял себе ничего подобного. Просто быть рядом… держаться за руки… говорить… — А что ты представлял в подростковом возрасте? — не унимался Яо. Ювелир вздохнул. — Всякую ерунду. Для неё, в любом случае, уже поздно. — Дай мне руку, — Яо по-детски протянул ему раскрытую ладонь, но восхитительные руки Лань Сиченя так и остались в карманах. — Нет, мы же, в конце концов, взрослые мужчины, так уже… странно… — Не поздно и не странно, — Яо изобразил обиду. — Что мне с тобой делать? — Мы же идём смотреть на книги. По правде говоря, это лучшее, что можно было придумать! Я, может, и не любил дом, в котором рос, но как я любил библиотеку! Я же в ней и жил. Даже книжный клуб организовал, чтобы мои друзья тех лет тоже ее полюбили, но они, кажется, не поняли меня… Может, это звучит глупо, но я обожаю бумажные книги. Я понимаю, что сейчас все есть в цифровом формате, это экологичнее, дешевле, можно скачать миллион файлов и хранить их на одном крошечном устройстве, не устраивая дома кладбища непрочитанных книг, но… Но это же особое чувство! Трогать их руками, нюхать страницы… Мэн Яо заранее ревновал к книгам, но пойти в книжный предложил он. И он чувствовал к книгам то же самое. Поэтому добавил к монологу Лань Сиченя строгим тоном: — И целоваться за стеллажами. — Только если никто не видит. — Вряд ли кто-то расскажет твоему дяде, что ты целуешься в книжном магазине с симпатичным галеристом. Конечно, Яо и знать не мог, что Лань Сичень, адресуя ему нежную улыбку, думал — о, ему уже обо всем рассказали. Даже о том, чего не было. *** — У них, конечно, специфический ассортимент, все очень… модное, — Лань Сичень взял с полки какой-то увесистый фотоальбом в плотной глянцевой обложке, с толстыми страницами, пахшими свежей типографской краской. — Я никогда не понимал, почему книги, обличающие капитализм, стоят, как человеческий мозг на черном рынке. — Это очень странное сравнение, — хмыкнул Яо, которого сейчас меньше всего заботили вопросы обличения капитализма. А вот то, КАК ювелир прикасался к книге, уверенно держал ее, раскрытую на случайной странице, левой рукой, а правой медленно перелистывал страницы… Как он ласкал четко отпечатанные буквы заголовков — вездесущая Helvetica, как всматривался в фотографии фабрик и заводов на разворотах — собственно, не плевать ли, что там напечатано? Как запустил невероятные свои пальцы меж страниц, а Яо подумалось, что этим пальцам место… где-нибудь еще… Да он издевается, да нельзя же трогать книгу так, что хочется присвоить этому зрелищу маркировку «21+»! …вот это его волновало гораздо больше, чем этические вопросы выживания «левых» издательств. О, пожалуй, это по части Майлберри Ливса — надо подкинуть ему идею для статьи. «Я просто окончательно свихнулся», — подумал Яо. И подумал не без удовольствия. Как тут не свихнуться, если этот невыносимый человек даже альбом с индустриальными пейзажами листает так, что хочется узнать, получено ли информированное добровольное согласие альбома на такие развратные действия? — Пойдем в отдел с… что там написано? — Яо всмотрелся в указатель над отдаленными стеллажами. — С французской философией. — Я не поклонник… там же какие-нибудь постструктуралисты? — Лань Сичень поставил альбом на место и задумчиво потер переносицу. — Абсолютно в этом не разбираюсь… Кто-то вроде Фуко? Я читал его «Рождение клиники», продирался с огромным трудом… я, правда, плохо знаю французский, но считаю, что только в оригинале… Яо, куда ты меня тащишь? Мэн Яо решительно поволок его, схватив за рукав куртки, к «каким-нибудь постструктуралистам». Там два стеллажа стояли не очень удачно — слишком близко друг к другу, примерно на ширине плеч взрослого мужчины, если этим мужчиной был Лань Сичень, которого его решительный и полный энтузиазма агент буквально затолкал в укромный уголок, прижал спиной к стильной кирпичной стенке и, поднявшись на цыпочках, горячо, страстно поцеловал. Словно бы они тысячу лет не виделись, а не оторвались друг от друга только для того, чтобы не смущать случайных прохожих и персонал магазинчика. Книги пахли книгами, как им и положено, неудобное место между стеллажами — пылью, Лань Сичень — дурацкой химической дыней, потому что коварно или сентиментально стащил с утра у Яо гель для душа. Яо целовал его, сначала невинно обхватив лицо руками, забираясь пальцами в длинные волосы, гладя по щекам; Лань Сичень от неожиданности опешил, но затем осторожно откликнулся, приобнял его — ничего предосудительного. Яо это не особенно устроило и, не отрывая своих губ от его, таких любимых, восхитительной формы, пусть сухих, пусть с вечным привкусом крови от очередной трещинки — полез руками ему под одежду. Провел рукой по животу, скользнул по спине, набрался смелости сжать его ягодицу, что прежде казалось слишком уж развязным. И больше всего ему хотелось прямо здесь, прямо сейчас опуститься на колени, расстегнуть молнию на его джинсах и… …и, пожалуй, даже были… веские основания так поступить… …и робкие ответные поцелуи теперь превратились в укусы, намекая, что Лань Сичень уже не так сильно возражал бы против продолжения… …поинтереснее… Мэн Яо вдруг понял, что докатился — то поцелуи на картонке, то… вот это. Совладелец Temple Gallery, первооткрыватель азиатских звезд ювелирного дизайна, человек с тысячами подписчиков в социальных сетях, собственноручно лапал эту самую «звезду» в книжном магазине, как школьник, и был полностью доволен. Все это страшно неудобно в куртке и в пальто. Кто вообще придумал холодную погоду, почему постоянно нужно носить столько одежды? В случае с телом Лань Сиченя одеваться — вообще преступление. «Я сейчас очень аккуратно… намекну, что…» Яо провел по коже Лань Сиченя над самым поясом, потом решил ни на что аккуратно не намекать и без предупреждения положил руку ниже, лаская через ткань то, что очень хотел попробовать на вкус. Ему ответом был судорожный вздох, но никто не отстранился, не оттолкнул его, и Яо уже приготовился еле слышно задать вопрос, ответ на который обещал ему удивительное эротическое приключение, после которого Сартр, Делез и Гваттари перестали бы быть для него бессмысленными буквами на книжных корешках. Он ничего из этого не читал и не собирался. Пусть бы Лань Сичень пересказал ему!.. Пусть бы читал вслух перед сном… — Слушай… я хочу… — Молодые люди, это книжный магазин, — появившийся внезапно продавец в элегантном свитере с высоким горлом и огромных очках, похожий на плод случайной связи уже упомянутого Фуко с Ивом Сен-Лораном, строго глянул на них в просвет между книгами. — Я, конечно, всецело одобряю, но все-таки не от всей души! — Простите, — выдохнул Лань Сичень, отворачиваясь и буквально отдирая Яо от себя. — Простите, простите, просто «Тысяча плато» так воодушевляет… — У нас ее нет, — почему-то очень грустно сказал сотрудник магазина. — Только «Анти-Эдип». Все раскупили. И ушел. Яо, не поддавшись, вжался лицом в плечо Лань Сиченя, но стонал теперь от смеха. — Ну что ты?.. Он и сам не знал — что, но почему-то хохотал, стараясь делать это беззвучно, и никак не мог остановиться. Лань Сичень, пылая от стыда, наугад взял на стеллаже с французскими философами книгу и купил ее не от желания прочесть — просто было неудобно перед продавцом, который смотрел на него с обвиняющим выражением лица. Попался «Бунтующий человек» Камю. — Читал его лет в шестнадцать, — сообщил ювелир, пытаясь как-то сгладить ситуацию. — Воодушевило? — ехидно поинтересовался продавец. У обоих был такой вид, что Яо убежал хохотать на улицу, потому что сдерживаться уже не мог. — Ну вот… ну что ты? — спросил Лань Сичень еще раз, выйдя вслед за ним с книгой и чеком. — Веди себя прилично. — Я не могу-у-у-у-у-у прилично… — почти прорыдал Яо. — У меня крыша едет. Сичень очень быстро притянул его к себе, огляделся по сторонам и спешно поцеловал в растрепанную макушку. — У меня тоже. *** Они бессмысленно болтались по городу, катались на метро, выйдя на случайной станции и по навигатору отыскав очередной комиссионный магазинчик, правда, на два порядка хуже, чем у Ванессы. У нее, увы, был выходной, и почему-то Майлберри Ливс Виспер отвечал на сообщения с большой задержкой… Лань Сичень, похоже, любил такие места, потому что застрял там на два часа, перебирал украшения и обсуждал с владелицей, которая тоже значительно уступала Ванессе в очаровании и язвительности, конструктивные особенности американской бижутерии. Начал он этот разговор со слов «простите, я очень плохо в этом разбираюсь», и остаток времени Яо занимался тем, что конспектировал названия, фамилии и даты, поскольку по сравнению с ювелиром не разбирался «в этом» вообще. За время общения с Лань Сиченем он окончательно перестал считать себя образованным человеком и почти перестал этого стыдиться. В их паре умный, красивый и талантливый — Лань Сичень. Точка. А Яо, ну… обладает богатым арсеналом профессиональных улыбок и омерзительно хорошей памятью. И, честно признаем, он очень мил. Этого же достаточно для того, чтобы его любил ТАКОЙ человек, да?.. — О, вот эта брошь, насколько я помню, сборная? Там же есть вторая? Да, клипсовое крепление, а сколько это стоит? Я понимаю, что там сильные повреждения, меня интересует инженерная сторона вопроса… я все равно ее разберу… Яо тихонько отошел в сторону, присел на низкий подоконник рядом с крошкой-монстерой в красном керамическом горшке и просто принялся наблюдать, запечатлевая, как на кинопленку, театральные жесты, блеск глаз, оживленный, взбудораженный вид человека, увлеченного своим делом. «Как ты хорош, господи, как ты нестерпимо прекрасен». А еще Яо понимал Майлберри Ливса с его сегодняшними проблемами в коммуникации. Его самого раздражала до безумия необходимость отвечать на сообщения и особенно — на звонки. Лань Сичень во время телефонных разговоров украдкой гладил его по спине, а сквозь пальто и джемпер это ощущалось не так, как хотелось бы… но все же — прикасался к нему посреди улицы, наводненной людьми. — Да, да, да, да, конечно, да, все в силе, да, в семь, да, этот адрес, да… Яо выдохнул и сунул телефон в карман, поднял на ювелира глаза и признался, что ужасно нервничает. — Тебе не пора пообедать? — спросил Лань Сичень вместо шаблонных слов поддержки, которые Яо мог себе и сам сказать. — Я помню, что ты с трудом переносишь голод, а времени прошло достаточно. — Ох, правда, — Яо понял, что действительно голоден. И подумал — как так вышло, что никто, кроме матери, за всю его взрослую жизнь не спрашивал — не пора ли тебе, Яо, пообедать. Правда, в недорогой кафешке с «азиатской кухней», далекой от азиатской настолько же, насколько Чикаго далек от Шанхая, Лань Сичень только потягивал чай, с любовью и нежностью глядя на то, как Яо расправляется с рисовой лапшой. Согласие на завтрак предполагало отсутствие обеда, и Яо пообещал себе все-таки когда-то взяться за выяснение — что, черт возьми, с пищевым поведением у этого человека. *** — Я… наверное… пойду. Позади были магазины, Чикагская водонапорная башня, которая почему-то внезапно заинтересовала Лань Сиченя (и он прочитал Яо получасовую лекцию о ее архитектурных и стилистических особенностях), изучение репертуара местных театров (Лань Сичень решил, что в ближайшее время все-таки хочет сходить в оперу), перекус на набережной («хорошо, хорошо, пару крекеров я съем»), поцелуи — на сей раз в примерочной. Вообще-то Яо попросил Сиченя из своего корыстного интереса примерить пару кашемировых свитеров. Но волосы, забившиеся под высокий ворот, тонкий оттенок маренго, оттенявший благородный цвет кожи, текстура ткани и то, как мягко эта вещь облегала его стройную фигуру… разве можно было устоять? — Ну, я бы не сказал, что оно сидит так, как мне нравится, и цвет мрачноватый… — А тебе нравится, когда в твой свитер еще одного человека запихнуть можно? — Да, тебя, например… Ничего они, конечно, не купили, и очередь в примерочную нервировала Лань Сиченя, так что все пошлые мысли Яо задушил в зародыше. Теперь они стояли в прихожей, и Яо держал его за рукав куртки, чтобы убедиться — за «я пойду» не последует побег. — Я думал, ты останешься ещё. Лань Сичень грустно вздохнул. — Я хочу, но… завтра важный для тебя день. Тебе нужно выспаться. — Я прекрасно сплю в твоих объятиях. — Извини, я в таком настроении, что боюсь не сдержаться и… не дать тебе спать до самого утра. Это так глупо звучит, но… в моей голове полно таких… мыслей… таких… Яо оживился. У него даже перестали ныть уставшие за день ноги. Нет, определенно, нужно восстановить режим тренировок… — Каких, каких? — он подался ближе к ювелиру, надеясь на шокирующие откровения, но их не последовало. — Мне стыдно произносить это вслух. Просто знай, что мне нужно приложить усилие даже для того, чтобы перестать целоваться с тобой. Чувствую себя подростком. Снова этот румянец. И пора бы к нему привыкнуть, но то, как легко краснеет взрослый мужчина, потомок «старой военной династии», то, как он смущен своими желаниями, то, с каким отчаянием покоряется им… Невозможно, невыносимо. — Так давай восполним все то, чего ты не испытал в юности. И компенсируем весь неудачный секс в твоей жизни. — Все два раза? — Лань Сичень грустно усмехнулся. — Это нетрудно. Да почему же от этой усмешки так больно?! Вот что поражало Яо до глубины души. Он считал, что в отношениях должно быть комфортно. Спокойно, тепло, безопасно, легко. Как в пижаме. Только вот с Лань Сиченем выходила не пижама, а что-то ускользающее, шелковое, да только шипами вовнутрь, и он сам на это согласился, добровольно. Он испытывал по отношению к Лань Сиченю не только восхищение и страсть, но и чудовищной силы сострадание, для которого, пожалуй, сам был слишком слаб и уязвим. И он находил это в целом неправильным — если рассуждать разумно, в парадигме, в которой он прежде выстраивал все свои краткосрочные и длительные союзы. Его пугали собственные спасательские желания — украсть Лань Сиченя из его странной семьи, стереть из его памяти все болезненные воспоминания, окружить его заботой, предупреждать все его желания, пылинки с него сдувать. Но как это было сладко, как заманчиво — стать для него рыцарем, а не только хорошим агентом и достойным партнером. Так сладко, так заманчиво, ТАК БОЛЬНО. Яо хотел услышать все, все его грустные истории, исполосовать свое сердце его несчастьями, чтобы ему стало легче, чтобы на каждую из этих грустных историй предложить новую, их общую, прекрасную и светлую. Но сказать он мог только одно: — Я люблю тебя. Люблю. Останься со мной. Лань Сичень бережно прижимал его к себе. — На эту ночь? — прошептал он. — Навсегда. — Не могу, — срывающийся голос, еле ощутимый поцелуй в шею… — Я знаю. Потому — на эту ночь.