Пластиковые пионы

— Вот ты мне скажи… Сюэ Ян не любил скучные вечеринки. Он-то, идя на сходку ультраправых (небольшая диверсия под прикрытием — от их политической позиции его откровенно тошнило), ожидал увидеть как минимум собрание ку-клукс-клана, а попал в толпу каких-то пьяных реднеков. Концентрация мужчин в плохой физической форме и неопрятной одежде превышала его ожидания в тысячу раз. Он, конечно, сразу завоевал всеобщее восхищение, просто сняв рубашку. На нем была теперь только белая майка, заправленная в джинсы, и никто не посмел бы усомниться, что его пресс — шедевр. Татуировки с драконами на его плечах — для разведчика деталь, конечно, недопустимая, но он приобрел их, когда был «кротом» в наркокартели — заворожили нескольких недорослей в пошлых псевдонацистских партаках. Эти же недоросли отреагировали на его перстень с мёртвой головой словами «капец ты жесткий». Полынский ощущал себя обманутым и униженным, поэтому пил очень плохой виски прямо из пивной кружки. За чужой счёт. Он перестал понимать — за чей. Каждый второй хотел его угостить. Каждый первый хотел с ним напиться. Полынский забыл, кому подсыпал запрещенку, гарантировавшую быстрое опьянение и омерзительное похмелье. Кажется, себе он тоже подсыпал. Как иначе объяснить тот факт, что у него мир плывет перед глазами, а в голову лезут мысли, хуже которых и не придумаешь? — Вот ты мне скажи, как настоящий белый мужик… Сюэ Ян, плод скоротечной любви беларуса и казашки, поднял бровь. — Как гетерас… не пидоросексуалист какой-нибудь!.. Полынский восхитился словом «пидоросексуалист». Подходит для всех, кому нравится этот бесхребетный ублюдок Лань Сичень. Эталонный пидорас. И вокруг этого труса и истерика бегают на задних лапках люди, до которых ему, Полынскому, как пешком от Гродно до Нанкина! — Вот эти бабы… Какой неожиданный поворот событий. Участники мероприятия вспомнили о существовании женщин. А то ведь кто-то из этих «гетерасов» успел полапать его за задницу… — …вот они совсем охренели, скажи! — Я уважаю женщин и тебе советую, — ледяным тоном ответил Полынский. — Но они же!.. Фемки! И эти… ведьмошлюхи… — Женщина — это святое, — твёрдо сказал Сюэ Ян. Особенно одна конкретная женщина. Которая, правда, действительно совсем охренела — почему, почему ей обязательно надо любить этого придурка? Почему все любят кого попало, но только не его — Яна Полынского? «Я ей покажу, сучке, — подумал Сюэ Ян, допивая последний глоток. — При всем уважении… она у меня… попляшет». Янли не включила его в группу наблюдения на той самой выставке, после которой Лань Сиченю нужно было вынуть свой хер из американской пасти и валить домой — впрочем, Полынский-то предпочел бы, чтобы этого мудака в этой его Америке навсегда защемило. Сколько лет он ждал возможности снова поработать с Паучьей Принцессой и доказать ей свою любовь? Сколько он натерпелся?! А этот… этот… болтается тут! Глаза мозолит! Убить его мало, сволочь. Полынский налил себе еще. И, забыв обо всем своем прежнем опыте, в том числе полученном с ненавистным Лань Сиченем, обреченно влился в полифонию пьяных голосов. Утверждавших, с оговорками и запинками, что будущее за белыми гетеросексуалами, к которым, по большому счету, Сюэ Ян отношения не имел.

***

Они смотрели «Гарри Поттера». Это был странный выбор для людей, едва не занявшихся оральным сексом в книжном магазине несколько часов назад, но на Яо ни с того ни с сего обрушилась мысль, что — а вдруг этого больше не будет. Вдруг им больше никогда не представится возможность лежать вот так просто, обнявшись, что-то грызть под знакомый фильм, никуда не торопиться, не набрасываться друг на друга с поцелуями, как в последний раз? Ему захотелось сымитировать момент долгой счастливой жизни, размеренной, обыденной, которой у него, в общем-то, и не было ни с кем прежде. А Лань Сичень даже не надеялся с кем-то ее обрести — даже на миг. Яо уютно лежал головой на груди Лань Сиченя, слушал стук его сердца, ровный, мерный. Никакого зашкаливающего пульса. Все спокойно. Все хорошо. Его гладили по голове, отводили пряди с лица, шептали какие-то язвительные комментарии — ювелир не любил «Гарри Поттера», но согласился смотреть, и теперь отпускал колкие шуточки, очень точные, как пришлось признать Яо. На Сичене была та самая хозяйская клетчатая пижама, от него пахло вновь той самой сладкой дыней, и теперь она не казалась вульгарной, мешаясь с запахом его тела. Теперь это был лучший в мире аромат. Яо остался в махровом белом халате, потому что — все равно снимать. Потом. После. «После» наступило в тот момент, когда Гарри Поттер попробовал себя в квиддиче. Яо не выдержал. Физически невозможно находиться рядом с таким горячим красавцем и не трогать его во всех стратегически важных местах. Он сбросил халат и решительно перекинул ногу через бедра Лань Сиченя, устроившись на нем верхом — с тем умыслом, чтобы их тела соприкасались особенно возбуждающе. И это был великолепный, великолепный ракурс. — А мы не будем досматривать?.. — спросил Лань Сичень тоном, предполагающим, что досматривать ему не очень-то и хотелось. Его пальцы еле ощутимо коснулись нижней губы Яо, погладили его шею с еще багровеющими следами недавней страсти, ненавязчиво задели сосок и нерешительно остановились над пупком. Но Яо все же уточнил: — Ты хочешь досмотреть? А, я… да, если ты не хочешь сейчас… — Господи, Яо, — Лань Сичень обхватил ладонями его тонкую талию. — Я, конечно, могу представить ситуацию, в которой я бы тебя не хотел. Например, смерть… Мэн Яо внутреннее передернуло. Он, конечно, и сам утром задал дурацкий вопрос про последний день жизни, но теперь, когда он находился во власти мысли «а вдруг мы больше не будем вместе», это слово привело его в ужас. — Не говори про смерть. — Смерть, — повторил ювелир, проигнорировав его возражения. — Была бы единственной причиной, по которой я перестал бы тебя хотеть. Я понимаю, что ты… что ты хочешь поступать правильно и… я понимаю все эти вещи про активное согласие, но… это лишнее. Не спрашивай. Я твой. Всегда. Делай со мной, что хочешь, потому что я сам не знаю, чего именно хочу — лишь бы ты… лишь бы с тобой… и скажи, что мне делать, ведь я… Говоря это, он легонько поглаживал бедра Яо — в подтверждение своих слов. — Я буду спрашивать, — твердо сказал Яо. — И о том, чего ты хочешь, тоже. Потому что… потому что тебя… потому что твое согласие важно. Черт! Как это скучно звучит! Я… пусть так, я хочу слышать твое «да», я готов слышать твое «нет», я… я буду… понимаешь, я никогда и ничего не позволю себе… против твоей воли. Я должен быть уверен, и я буду спрашивать. Он хотел сказать другое. Он хотел сказать — мне кажется, твоя семья никогда не интересовалась твоими желаниями. Мне кажется, ты всю жизнь делал то, чего от тебя хотели другие. Мне кажется, тебе приходилось бороться за самую малую толику свободы с людьми, которых ты страшно боялся обидеть. Я не буду таким, как они. Я дам тебе то, чего ты заслуживаешь. Я дам тебе право выбора. Но Лань Сичень, наверное, его бы не понял. — Даже вопрос об этом не стоит, я всегда… Ох, против воли? Яо, о чем ты говоришь? Против моей воли будет только одно — наша разлука. Но, поверь мне, я сделаю все, чтобы она была как можно короче. — Все равно. Скажи мне сейчас, чего ты хочешь. — Поцелуй меня. Яо, сидя на нем верхом, через минуту игр языками вдруг передумал целоваться. — Что ты делаешь? Он не ответил. Провел кончиками пальцев у линии роста волос, откинул пряди с высокого лба Лань Сиченя, погладил по щеке, проследил изгиб верхней губы, коснулся спинки носа. Шея, ключицы, плечи, грудь… он нежно и с неожиданно серьёзным лицом гладил каждый сантиметр кожи человека, которого так любил и так… жалел? Его тонкие пальцы пробежали, как по клавишам фортепиано, по предплечью ювелира, по ладони — это было щекотно, по тыльной стороне кисти… — Яо, что ты делаешь? — повторил Лань Сичень, встревоженный его грустным и торжественным видом. — Хочу тебя запомнить. — Ты чего? Любовь моя, что с тобой сегодня? Что мне сделать, что мне сказать, чтобы ты ни о чем не волновался? Я же не растворюсь в воздухе, — он притянул Яо к себе, мешая продолжать «запоминание». — Мы проснёмся завтра вместе. Будем рядом на открытии вашей выставки. Потом… как захочешь. — Ты прав, говоря о разлуке. Ты все равно улетишь в Шанхай, — упрямо сказал Яо. — Я бы и хотел жить сегодняшним днем, но как?.. Лань Сичень вздохнул. — Не завтра и… я ведь вернусь. И ты можешь прилететь ко мне. У нас же будут деньги после продажи коллекции, мы отправимся куда-нибудь вместе. Куда ты хочешь? В Венецию? В Париж? В Рейкьявик? — В Льеж. — Хорошо. И ещё мы можем созваниваться по видеосвязи и отправлять друг другу фотографии и… — Только не очень откровенные. Я умру от мысли, что не могу к тебе прикоснуться. — Я имел в виду фотографии городских видов. Яо обреченно улыбнулся. Одной из своих профессиональных улыбок.

***

— Во время эпидемии ВИЧ в США ряд ЛГБТ-активистов популяризировали фроттаж как единственно верный вид гомосексуальных практик, — менторским тоном сказал Яо. — Мне точно нужен секс-просвет, — без тени иронии сказал Лань Сичень, отвлекшись от очередной попытки до крови прокусить нижнюю губу. — Я такого… не зна… а-а-а-а, это так странно и так… черт!.. Яо предпочел действовать через одежду, хотя и не планировал оставить следов спермы на собственной пижаме. Хотя… смотря чьей… Но ткань добавляла ощущений, усиливая стимуляцию. Он то наклонялся над Лань Сиченем, то откидывал голову назад, прекрасно зная, как выглядят в этой позе его шея и ключицы. И по тому, как от легких, подрагивающих прикосновений Сичень перешел к властным, почти грубым, лаская его живот, грудь и бедра — понимал, что этот театр, как всегда, нашел своего зрителя. Пока что ему нравилось будто бы невзначай тереться возбужденной плотью о чужую, возбужденную, пожалуй, еще более — и одежда добавляла этому какую-то нотку извращенности. Но все же ему хотелось видеть, чувствовать, гладить, целовать, покусывать это бледное, стройное, горячее тело — так что пижама скоро пошла к черту. Он не видел в своей жизни ничего красивее, чем разметавшиеся по подушке черные волосы, закрытые глаза, приоткрытый рот человека, которого заводит само его присутствие. Его чуть не свела с ума окончательно мысль, что они смешивают телесные жидкости. Что еще несколько движений — и непонятно будет, чье семя на его пальцах. Но они кончили не одновременно, Лань Сиченю потребовалось больше времени, и Яо размазывал свою сперму по его телу со странной мыслью, что это — знак принадлежности. Знак их связи. Для Лань Сиченя знаком принадлежности был бы секс иного рода. Но он не знал, как об этом сказать.

***

— Мама считает, что мы не должны носить на такие мероприятия заметные вещи, — Яо держал на ладони маленькую золотую серьгу-пусет с крошечным, как капелька крови, рубином. — Поможешь мне ее надеть? Если что — я понятия не имею, где вторая. Лань Сичень смутился — Яо, собираясь с утра на работу, ненавязчиво припомнил ему вопрос, послуживший началом ссоры. Но, казалось, он относится к этой ситуации с юмором. Вот это сбивало ювелира с толку — лукавство Яо, маскировавшего вежливостью и иронией все на свете. Но прямо сейчас сильнее смущала возможность прикоснуться к возлюбленному так… вот так — даже после того, как они неоднократно разделили друг с другом оргазмы. Он долго не мог приступить к делу — ласково гладил нежное маленькое ухо с розоватой мочкой, щеку, шею… Яо выжидающе смотрел на него своими оленьими глазами, и Сичень решил, что все же стоит удовлетворить его просьбу, а потом уже делать все, что возникало в голове от этих легких прикосновений, от этого встревоженного взгляда из-под бесконечных ресниц. Поэтому он ловко вдел серьгу ему в ухо, проверил крепление, и тут же обхватил губами мочку, осмелившись поиграть языком с кусочком золота в ней. Яо удивленно вздохнул, прижался к нему плотнее, потом вдруг задумался на секунду и просто пересел с кровати ему на колени. — О, — Лань Сичень улыбнулся и хотел сказать что-то еще, но его слишком горячо целовали и перебивать было неуместно.

***

— Ой, я опоздаю, — Яо с неохотой оторвался от его губ, наградив напоследок легким укусом. — А тебе нужно быть в семь. — Как мне одеться? У меня не очень много вещей. — Художникам можно что угодно. Мне нельзя. Мне должны привезти мой выходной костюм из химчистки, и я не знаю, что делать, если они опоздают, но… Меня больше волнует, что Виспер-младший опять придет в каком-нибудь ярко-зеленом полиэтиленовом пакете, и я умру от передозировки постмодернизмом. Сичень рассмеялся. Яо почти передумал идти в офис. Почему нельзя просто всю жизнь просидеть у него на коленях? — Мой поцелуй тебя не воскресит? — спросил ювелир, улыбаясь теперь так мягко, так ласково, что перспектива провести остаток жизни на его коленях стала для Яо выглядеть привлекательнее любой грядущей карьеры. — Уверен, уж ты-то будешь великолепен. — Поцелуя будет маловато. Черт, мы нахватались от Мо каких-то некрофильских шуток. В общем, в семь.

***

— Офицер Лань, тут Сабля спрашивает, почему они не в курсе изменения… ситуации. Снег подключился к камерам наблюдения возле здания, где проходила выставка Temple Gallery, накануне они установили там пяток своих в обнаруженных «слепых зонах». «Свой человек» на мероприятии у них тоже был — в конце концов, из нескольких десятков богатых и знаменитых людей в любой стране всегда найдется один, завербованный разведкой. Ничего не происходило. Никто не собирался даже ограбить галерею, не то что устроить там теракт или выкрасть некоторых генеральских племянников с требованием выкупа (а Янли даже и не против была отбить мужа у террористов). Местные ультраправые собирались устроить у здания галереи пикет против «засилья узкоглазых», но один из них чисто случайно подвернул ногу на пробежке, столкнувшись с человеком, во внешности которого не было почти ничего азиатского, а остальные страдали от жесточайшего похмелья после вечеринки. А нечего пить всякую дрянь! Никто не ждал сюрпризов. Чендлер спокойно ушел решать вопросы с вылетом, наблюдатели торчали на своих позициях, ощущая себя абсолютно бесполезными, Янли умирала от скуки. Вопрос Снега застал ее врасплох. — А у нас изменилась ситуация? А почему Сабля спрашивает об этом тебя? Принципиально неверная цепочка взаимодействий. Они здесь вообще помнят, кто кому подчиняется и от кого исходят приказы? Совсем разболтались в этой их демократии. Запад развращает, правду говорят. Вот так начинаешь слушать Агилеру в шестнадцать лет втайне от матери и объекта воздыханий, а потом не знаешь, куда у тебя подчиненные разбежались. — Потому что он вас боится, — Снег пожал плечами, обтянутыми неизменной черной водолазкой. — Ну, их там трое, а не четверо, у двоих оружие, его это напрягает. — Сабля считать-то умеет? — До четырех — да, — с полной уверенностью ответил Снег. — Это же арабские цифры. Янли сомневалась. — Сабля не араб, офицер Сун. А кто там?.. Там должны быть Сабля, Гробовщик и Струна. Двое местных и наша девочка из Нанкина, эта… бывшая чемпионка по стрельбе. Ей полагается. Струна, конечно, все равно уступала Слепышке, но Янли гордилась тем, что завербовала профессиональную спортсменку. Правда, приятнее всего было устроить провокацию ее тренеру-насильнику и закрыть его на десяток лет за решеткой. Репутация «народной мстительницы» снова добавила Янли баллов в глазах паучьей армии — Чендлеру такое и не снилось. Для этого нужно быть женщиной, в конце концов. Как жаль, что ей придется разрушить все, что она выстроила за эти годы — свой паучий трон, свою паутину. Ради человека, который об этом, к счастью, не узнает. — И Полынь с оружием, — Снег так ненавидел Полынского, что даже его позывной произнес как худшее в мире ругательство. — А что там делает Полынь?..