Пластиковые пионы

Лань Сичень, нарядный и торжественный, чувствовал себя отвратительно. Яо, быстро поздоровавшись с ним и украдкой, пока никто не видит, чмокнув в щеку, убежал ублажать гостей. Ювелир с тоской проводил его взглядом, внутренне умирая от желания очертить ладонями тонкую фигуру — кто только выдумал пиджаки с плотно затянутыми поясами, что это за покрой такой развратный; поцеловать шею там, куда падал рефлекс от золотой ювелирной булавки у ворота… Он никого здесь не знал и потерянно стоял у стенки, гадая, чем бы занять руки. Взял чью-то визитку и принялся складывать ее гармошкой. Потом соорудил журавлика из какой-то листовки, даже не ознакомившись с содержанием. Комфортнее не стало. Он попытался посмотреть другие экспонаты, ему было интересно увидеть, как и с чем работают коллеги, но, стоило выйти из тени, и с ним те самые коллеги начинали разговаривать, а он не знал, что им отвечать. В семье «братца Ланя» считали тем еще треплом, но на самом деле в незнакомой обстановке он терял все свое красноречие. Чтобы вести с кем-то высокопарные беседы, ему нужен был надежный тыл — домашняя библиотека в резиденции Лань, Чендлер с насупленным видом или… Яо, да. Он поклялся выпросить у Яо печатный каталог выставки, хотя, конечно, фотографии не могут передать в полной мере ни фактуры, ни игры света и тени, ни тонкостей конструкции — ничего, что интересовало бы его как художника, а не как зрителя. Впрочем, после открытия она проработает еще две недели — и, черт возьми, как только здесь станет не так людно, его даже охрана наружу не выгонит! Он успел зацепить взглядом только несколько вполне консервативных работ вроде бабочек, усянных драгоценными камнями — это, в общем-то, визитная карточка «высокой» ювелирной индустрии Китая. Где-то мелькнули резные квадратные кольца из кости, которые он хотел бы подержать в руках, и огромные мотки тонких цепочек, предназначения которых он не понял; были эмали и эпоксидная смола, но их он счел скучноватыми; с пластиком, как оказалось, работал только он. Самое ужасное, что именно поэтому Лань Сиченя здесь узнавали. Если его прошлая коллекция на шанхайской выставке не представляла собой ничего особенного, а сам он умудрился не попасть ни на одну фотографию (к чему и стремился), то здесь он, первый самостоятельный «проект» Мэн Яо, был сенсацией. Его нелепые поделки из пластика и битого фарфора продавались дороже, чем чьи-нибудь шедевры из благородных материалов. Он интересовал всех. Люди подходили и задавали вопросы, подходили и задавали вопросы, с диктофонами, с блокнотами; вспышки камер, незнакомые лица, вопросы-вопросы-вопросы. Что вы хотели сказать вашей коллекцией, как вы решаете вопрос снижения углеродного следа, что для вас значит национальная культура Китая, почему вы отказались от традиционных (сексуальных предпочтений, хотелось продолжить ему) материалов, как вы смотрите на проблему… Лань Сичень опасался сказать что-то не то. Он не знал, что именно может оказаться «не тем», но думал — если ляпнет какую-нибудь ерунду, это негативно отразится на деловой репутации Яо. Ляпать ерунду на нервной почве он умел мастерски. А подвести Яо он боялся больше всего на свете. Где-то промелькнули Майлберри Ливс Виспер и полагавшийся ему «плюс один» — Ванесса в потрясающем платье, напоминавшем кольчугу. Кажется, оно должно издавать мелодичный звон, но в таком шуме не услышать… Мэн Яо ошибся, его сотрудник явился на выставку в классической серой тройке, а тот факт, что на ногах у него были балетки, похожие на женские — можно и проигнорировать. Люди бурно общались друг с другом, обменивались улыбками, замечаниями, контактами, знакомились или продолжали давние споры, постоянно обращались к нему, пытались вовлечь в разговоры о том, в чем он совершенно не разбирался. Лань Сичень снова вжался в стенку и попытался с ней слиться, но она была белая, а он — в черном. К микрофону вышла Мэн Ши в строгом платье, с гладко уложенными волосами и без грамма косметики. На ней были только простые золотые серьги — она говорила о том, как когда-то, молодая беременная продавщица провинциального ювелирного магазина, считала недоступной роскошью то, чем торговала. Говорила об искренности, о смелости быть собой, о вере в свои силы — все признаки хорошей приветственной речи. Но инфоповодом, благодаря которому выставка прогремела на весь интернет, стало то, что Мэн Ши на гламурное мероприятие явилась ненакрашенной. Ее немедленно объявили иконой феминизма те, кто впервые слышал имя, хотя, в сущности, таковой ее стоило считать не только за готовность подставить вспышкам камер лицо без тонального крема. Будем честны — совершенной красоты лицо. Лань Сичень вежливо похлопал ее словам, хотя ничего воодушевляющего не услышал. Разговоры об искренности и честности вгоняли его в тоску, хоть он и пытался покончить со своей склонностью ко лжи во спасение. Яо носился в толпе, расточая всем медовые улыбки и предельно корректные комплименты. Он перемещался со скоростью света, Лань Сичень с трудом поспевал за ним взглядом. При большом скоплении людей он всегда чувствовал себя плохо. Но теперь он душил в себе изматывающее чувство ревности. Яо, такой красивый, такой стройный, гибкий, пахнущий дорогими духами, Яо в своем ослепительно белом костюме, сидящем так, что хочется прирасти руками к его талии, Яо с его оленьими глазами, телом легкоатлета, движениями балетного танцовщика… Улыбается не ему. Не ему!!! Это была мерзкая мысль. Лань Сичень осуждал себя за нее. Как можно расстраиваться из-за того, что твой любимый человек хорош в своем деле, что его профессия — такая? Не за то ли ты, дурак, влюбился в него с первого взгляда?! Но поднял голову и червь сомнения в том, что он в своей наивности способен отличить искреннюю доброжелательность Яо от этой, профессиональной, выученной, для всех… «Я параноик», — подумал Лань Сичень. — Я добыла два безалкогольных коктейля, — прошептал ему на ухо женский голос. — Который ваш? Лань Сичень обернулся, ощущая глубокое чувство благодарности. Ванесса в своем кольчужном платье стояла у него за спиной и ехидно улыбалась. Вот это точно от души. У нее были агрессивные красные стрелки на веках и золотые рисунки на щеках. Он издалека видел, как вокруг нее вьются фотографы, а роскошная публика то и дело пристраивается для хорошего кадра. Иногда быть красивым — или красивой — крайне утомительно. Хоть в чем-то ему повезло — люди не фотографируются на его фоне, будто он тоже экспонат какой-то. Люди фотографируются с ним, как будто они знакомы. — Это Пако Рабан? — спросил он, кивая в ее сторону и имея в виду платье. — Это мы с Майлберри Ливсом за несколько дней из металлических крышек навертели, во всех помойках ради этого покопались, — она рассмеялась и протянула ему бокалы, в одном из которых плескалось что-то синее, в другом — оранжевое. — Так какой будете? — В каком из них меньше сахара? — Сейчас проверим, — она отпила из одного и из другого, подумала и предложила ему синий; потом опомнилась и пустилась в извинения. — Ой, простите, я пойду и найду другой, это было немного не… — Не уходите! — он схватил ее за запястье и тут же отдернул руку. — Если, конечно, Майлберри Ливс не вызовет меня на дуэль за непрямой поцелуй с вами. Но я бы погиб с честью, клянусь! А так я погибну от обилия вопросов, на которые не знаю, как отвечать. Спасите меня, сделайте вид, что мы о чем-то разговариваем, может, от меня ненадолго все отстанут. — Но давать комментарии — важно для вашего продвижения, вы же дебютант. — Да, но они спрашивают… о концепции «Облачных глубин», а у нее не было никакой концепции, у меня просто не было денег. Ванесса сделала глоток, помолчала. — Я бы не сказала, что у нее нет концепции, — осторожно произнесла она, поразмыслив. — Мне кажется, это… просто это очень личная история. И это история… которую вы хотите рассказать тому, кто вам очень дорог, о вещах, которые для вас важны. И здесь все такое нежное, такое тонкое, будто вы боитесь, что он вас не поймет. Бережное, знаете… блин, у меня слова кончились. Трепетное! Вы боитесь его ранить или напугать. А вы хотите рассказать ему о вашей стране, о вашем… наверное, о вашем детстве… о ваших чувствах… почему вы на меня так смотрите? Лань Сичень смотрел на нее ТАК, потому что испытал потрясение. — Почему вы так подумали? — Вы похожи на моего брата. Он тоже писал свою поэму… кое для кого. Это, наверное, было самое жуткое и странное, что она могла сказать. Когда-то он решил попрактиковаться в стихотворных переводах и нашел в интернете тексты Салама Данифа. «Живой мертвец» с его антивоенным пафосом и внутренней силой главного героя, последнего человека на планете, разрушенной ядерной катастрофой, стал для него откровением. В этой поэме было столько боли, но боли деятельной, а не прибивающей к земле, боли возвышающей, боли, сквозь которую, как сквозь радиоактивный пепел, шел несгибаемый Живой Мертвец, видевший слишком много зла и все же сохранивший в себе доброту. Он видел смерть своих друзей, своих любимых; он видел гибель всего мира и все же верил, что отыщет в пустыне хоть один зеленый росток — а после сможет взрастить прекрасное дерево прежде, чем, уже изрядно покалеченный, умрет сам. Лань Сичень подарил самиздатовский перевод Янли. Она его, конечно, не прочитала. Впрочем, она не читала ничего из тех книг, что он ей дарил. Лань Сичень никогда не питал иллюзий на ее счет. Переводя «Живого мертвеца», он с горечью думал, что никогда не смог бы стать таким героем. Он слишком слаб для всякого подвига, физического и духовного, и даже для того, чтобы сберечь свою целостность, свою веру, свою душевную чистоту перед лицом трагедии. Его сломали страдания гораздо меньших масштабов. Когда он узнал, что в убийстве Павлина был обвинен поэт-анархист Салам Даниф, не имевший к этому событию никакого отношения, он… нет, он не то чтобы промолчал. Его просто рвало от любой еды недели две. У него и так были сложные отношения с едой — тогда они критически обострились, как впоследствии еще дважды, после расставания с Янли и перед отъездом брата в США. Со временем он смирился, узнав, что Салам смог выехать из Ирана и получить политическое убежище, но теперь слова Ванессы всколыхнули в нем слишком много чувств, и одним из них — как всегда — было отвращение к себе, к своей бесполезности, много лет назад вбитое в подкорку. — Вы на полном серьезе назначили себе моральным ориентиром выдуманного персонажа из фантастической книги? — спрашивал его врач в клинике неврозов, потому что об этом эпизоде как триггере первого обострения, не упоминая имени автора, Лань Сичень как раз рассказал. — Может, вам стоило найти кого-то более… реалистичного? Если хотите на что-то опираться… есть же общественные деятели, политики, другие художники… — Если отсылать к Бурдье, надеюсь, мне не изменяет память, образ публичной персоны так же нереалистичен, как и выдуманный персонаж, и точно так же не имеет отношения к живому человеку. — А в семье… — Соответствовать моей семье я тем более не в состоянии. Он не помнил, о чем еще с ним говорили на терапии, и в общем-то не следовал рекомендациям, тем более, что падал в самобичевание легко и привычно, как в теплую и уютную постель и считал себя полностью объективным. Что значили его побрякушки, просто вписывающиеся в тренд на фальшивую экологичность? Что они значили в масштабах того кошмара, который происходил в мире… в любой момент, в любую секунду, всегда, веками, пока они в бессмысленно дорогих шмотках попивают коктейли… Кстати, с запредельным количеством добавленного сахара. — Простите, — сказала Ванесса, встревоженно коснувшись его локтя. — Я знаю, что вам нравятся его стихи. Неудивительно, вы явно такой же книжный мальчик. Я ему передала, что познакомилась с человеком, который перевел их на китайский. Майлберри вас сдал. С Саламом… все будет хорошо. — Да, я в это верю, — Лань Сичень пришел в себя. — Его эссе я тоже читал. Почему вам кажется, что мы похожи? — Мне почему-то кажется, что вы такой же идеалист и романтик. Было бы ужасно иметь такого мужа. — Вот черт, а я-то думал сменить ориентацию и попросить вашей руки, — он окончательно успокоился; да и присутствие Ванессы его немного расслабляло. В Чикаго он не впервые открывался перед малознакомым человеком, но теперь даже не заметил, что именно сказал. Она лукаво посмотрела на него. — Пожалуй, ограничимся непрямым поцелуем. — Сичень, срочно дай мне интервью для университетской газеты, я хочу быть у тебя первым! — Майлберри Ливс в своих золотых тапках вклинился между ними. — А то какой-нибудь буржуазный Vogue про тебя напишет лонгридище, а я в дураках останусь. А апсайклинг — это моя тема, моя! — Я уже вчера давал комментарий о своих работах для Vogue China, — Лань Сичень похлопал его по плечу. — Но я могу поговорить с вами о поэзии и ненасилии. И о разбитом фарфоре. — Зашибись, — Майлберри Ливс воссиял. — Это мы для влога тогда запишем. — Я… — ювелир растерялся; ему крайне не нравилось свое лицо на фотографиях, но на видео, наверное, будет неплохо. Виспер-младший закатил глаза и пообещал выслать список предварительных вопросов. Болтая с ними, ювелир слегка отвлекся. Но когда Майлберри Ливс утащил Ванессу смотреть на какой-то стенд с постмодернистскими переработками коммунистической символики, снова испытал приступ уныния. «Это же успех, мой успех, у меня будет слава, деньги… что ж мне так погано?» — спросил он себя. Он был известным мужчиной в костюме, но среди других мужчин в костюмах — и роскошно одетых женщин — ощущал себя посторонним. Его левацкая компания умчалась осуждать роскошь и сверхпотребление на другой конец зала. Остались только незнакомые люди… в очень дорогой обуви… Черт, он же еще и ушел из дома в убитых жизнью кроссовках. — Ты как? Ты так хорош сегодня, что я могу думать только о тебе, я даже имена гостей путаю. — Почему тебя нельзя поцеловать при всех, — прошептал Лань Сичень, надеясь, что Яо в общем шуме его не услышит, но он услышал. — Можно, но тогда будет кошмарный скандал и твой дядя из Китая точно нас прибьет. «Возможно, он меня и так прибьет». Но какая разница, какая сейчас разница? Волосы Яо растрепались — сильнее, чем этого требовала «элегантная небрежность». Лань Сиченю ужасно хотелось их пригладить. Он понимал, что значит — умирать от любви. Он смотрел на этого человека в белом, как на божество, и ничего не мог поделать со своими чувствами — слишком сильными, слишком странными, слишком несовременными и… несвоевременными. И, оказавшись в лучах его сияния, он наконец-то учился чувствовать себя достойным существования. Иногда у него получалось. Он очень старался, хоть и ненавидел слово «старание». Ему было очень страшно от мысли, что с ним случится, если им не просто придется расстаться на время — если это кончится, и кончится по его вине. Он с готовностью смертника падал в бездну, даже когда Яо просто оставлял его на пару минут наедине с черными мыслями. Нельзя так сильно зависеть от любви другого человека. Надо сохранять хоть какое-то самообладание. Яо тем временем нашел ладонь Сиченя и стиснул ее до хруста. Позади несколько раз сверкнула вспышка фотоаппарата, Яо обернулся, не разнимая рук с ювелиром, и улыбнулся одной из своих «официальных» улыбок. На фото все это выглядело непринужденным рукопожатием.