Пластиковые пионы

— Яо, мы… мы можем сегодня… я… мне стыдно это говорить, но… — ювелир, похоже, так и не знал, как попросить о том, чего хочет. Но его агент не собирался помогать ему с формулировками, как и не хотел сейчас соглашаться на анальный секс. Ему НУЖНО было продолжать эти мягкие, наивные игры — потому, что хотелось показать Лань Сиченю другой секс, полный множества тонких ощущений, нежности, уважения — а не тот, который когда-то его испугал и заставил чувствовать себя ничтожеством. Он боялся, что Лань Сичень намекает на это не из желания, а из какой-то усвоенной необходимости. Будто бы НУЖНО поступать именно так, раз уж они — мужчины, и они — любовники. И еще боялся, что — раз у Лань Сиченя травмирующий опыт — даже в условиях, близких к идеальным, он вспомнит о своих неудачах и боли. А так Мэн Яо по отношению к своему прекрасному ювелиру поступить не мог — не смел даже напомнить ему о страданиях, не то что их причинить. Пылинки сдувать? Этого недостаточно. Сдувать наночастицы пыли — вот это забота. Где-то на задворках сознания мелькнула и исчезла мысль, что эта забота приобретает параноидальный оттенок. — Есть исторический вариант, — иронично сказал он. — Древнегреческий, он же, кажется, принстонский. Попробуем? Я сейчас только кое-что достану. — Это тот самый… ящик под кроватью? — Да, но из его содержимого мы сегодня используем только лубрикант. — А что там еще есть? Яо, сидя на полу, принялся демонстрировать то один, то другой артефакт своей сексуальной жизни. Меньше всего он ожидал, что Сичень его вообще об этом спросит — и что он о таинственном ящике под кроватью вспомнит. — Ну, дилдо есть, парочка мастурбаторов, один подарили, другой сам купил, потому что это была лимитированная коллекция с рисунками Кита Харинга, а я обожаю Харинга, веревка для шибари, плетка, но она мне не нравится, что там еще… лубрикантов сто штук, потому что у всех разные предпочтения… о, струны для гитары, а я думал, куда я их дел… лисьи уши… — Уши?! — Да, надеть? — Надевай! Яо пожал плечами и напялил на голову ободок с рыжими меховыми ушами. Теперь это был единственный предмет одежды на нем. На ювелире, например, было одеяло — потому что, похоже, лимит обнаженных сцен он исчерпал. Яо хотел узнать, как продлить подписку на созерцание этого прекрасного тела, но ему не сказали. Про анальную пробку с лисьим хвостом он решил не упоминать — у Лань Сиченя и так был несколько ошарашенный вид. Ювелир аккуратно потрогал ушки Яо и ничего по этому поводу не сказал. Хотя, надо признать, агент с его огромными глазами, кривоватой ухмылкой и хрупкостью, увенчанный ушами, приобрел сходство с каким-нибудь персонажем аниме, и это требовало комментариев. Их не последовало. — Ты не шокирован? — осторожно поинтересовался Яо. — Шокирован, но… я понимаю, что у тебя… больше опыта и… шире… кругозор, — Лань Сичень тщательно подбирал слова, пока краска заливала его щеки. — Мне это непривычно, но я… я же не ханжа, в конце концов, просто эта сфера как-то вся… прошла… мимо меня и… Я боюсь, что тебе со мной станет скучно, я же ничего не умею… в этом плане. Его голос дрогнул. — Ты чего? — Яо бросил перебирать свои сокровища, вернулся на кровать и обнял его поверх одеяла, пытаясь понять, насколько все испортил. — Мы можем столько всего попробовать! Или ничего не пробовать, если ты не хочешь. Мой милый, мне все равно, я не зациклен на сексе. Мне нравится все, что может быть у нас с тобой. Ювелир вздохнул, прижал ледяные руки к полыхающим щекам. — Я-то, блин, на нем зациклен. И на тебе. И… ох, понимаешь, это то самое «дорвался», которое мне унизительно применять по отношению к себе, но… но… — Хорошо, — Яо коварно ухмыльнулся, демонстрируя вновь свою природную лисью мимику, к тысяче профессиональных милых улыбочек не имевшую никакого отношения, зато отлично сочетавшуюся с его ушами. — Я рад. *** Яо потребовалось время и некоторое терпение, чтобы объяснить, что такое межбедренный секс, и от волнения его понесло в дебри, так что минут пятнадцать они рассматривали на экране смартфона античную вазопись, изображавшую ту самую практику. Вопросы в духе «а что, так можно было» его даже немного распаляли. Но, пожалуй, новоприобретенный фетиш на невинность его смущал. Что эротичного в роли секс-инструктора? Впрочем, сама мысль, что можно показать любимому человеку что-то новое, что-то приятное, что-то необычное, переоткрыть с ним практики, которые поднадоели с другими, вдохновляла его. И, черт побери, это был Лань Сичень — с ним даже утренний кофе становился чем-то НОВЫМ и особенным. Яо редко это практиковал и обычно «принимающая» сторона была в коленно-локтевой позе, но сейчас он предпочел менее удобный вариант на боку — просто потому, что так было романтичнее. Он прижимался грудью к спине Сиченя, запускал пальцы ему в волосы, гладил по плечу, стараясь не сбиваться с ритма, но лезть руками к члену пока не спешил — а потом ему почему-то запретили. А так было бы… за что держаться. В какой-то момент, увлекшись, он слегка шлепнул партнера по ягодице — так, почти неощутимо. Лань Сичень что-то очень тихо сказал. Яо переспросил, замедляясь. — Ещё… ещё раз, — чуть громче попросил ювелир. — Сделай это ещё раз. — О, тебе нравится? — у Яо возникло, конечно, подозрение, что его любимый человек вообще тяготеет к грубоватым практикам, но лёгкие шлепки все-таки не казались ему недопустимыми. Это не анальный секс без смазки в прихожей. Вот черт! Это ж какой надо иметь опыт, чтобы просить о таком даже на пьяную голову? Яо не отпускала эта мысль даже тогда, когда его член скользил между плотно сомкнутых бёдер самого восхитительного человека в мире, а руки, отвлекшись от хаотичных ласк в стратегически важных местах, легко отбили ритм по ягодицам. Почему он так зациклился на этой фразе? Именно на ней, а не на описании анального секса в прошлом как чего-то чудовищного и болезненного. Именно на ней. Как будто десятки мужчин и женщин до Лань Сиченя не просили его взять-их-срочно-прямо-тут, как будто он никогда не это не соглашался. Но воображение рисовало Яо смутные ужасные сцены, и исчезали они, только когда он фокусировался на происходящем. А происходящее ему нравилось — его член скользил между плотно сомкнутых бедер ювелира, удачно касаясь и его гениталий, и это было почему-то странно, но хорошо. И хорошо было прижиматься грудью к его спине, и вдыхать его запах, и просто быть с ним. Звук сталкивающихся влажных, обнажённых, разгоряченных тел, тяжёлое дыхание, еле сдерживаемые — ну почему, почему ему нужно до крови кусать губы, лишь бы вести себя тихо! — стоны. Это была, наверное, единственная музыка, которую Яо по-настоящему ценил. Он успевал, дотянувшись, захватить губами мочку уха, коснуться губами шеи; он порывался ласкать грудь Лань Сиченя, но рука его попала в капкан его пальцев, сильных, цепких. — Не… не трогай меня сейчас так, я не хочу… давай… потянем время. Так Яо обрел опору, и двигаться стало удобнее. Это означало — двигаться к завершению. Не трогать не получалось, он, дождавшись разрешения, добрался до члена ювелира, манипулировать которым считал честью для себя. Едва прорывавшиеся тихие стоны срывали ему крышу. Нет, любовь моя, молчать ты у меня не будешь. Ему страшно понравилось, что его сперма осталась на бёдрах Лань Сиченя, смешавшись со смазкой, но под рукой ещё оставалась напряжённой и тяжёлой плоть, жаждавшая финала. — Развернись, пожалуйста. — Я ещё не… — Я хочу тебе отсосать, — протараторил Яо; в конце концов, он мечтал об этом чуть ли не с первой встречи. — Ты позволишь? Если нет, я не обижусь. Лань Сичень не взглянул на него. Он, опираясь на локти, откинул голову назад, будто показывая — я твой, полностью твой. На его подбородке засыхала тонкая струйка крови. Прокусил все-таки… — Я… слушай… не спрашивай… просто… просто делай, как хочешь… я же сам не знаю… — Я так не могу, — напомнил Яо. — Ладно, я… позволяю тебе… всё… Яо снова дал слабину, решив не проводить воспитательных бесед о принципе согласия, потому что у них оставалось так мало времени вместе, а он так горел и пылал от одного лишь прикосновения — теперь же и вовсе состоял из чистого пламени. — Только… если можно… быстрее… Яо выполнил его просьбу, но не сразу, из чистого коварства дав немного помучиться — упруго провел по стволу члена языком несколько раз, и только потом, заняв им рот и подгоняя для верности рукой, принялся за дело. Сведенные судорогой пальцы вжимались ему в затылок, не давая возможности устроить передышку. Впрочем, и устать он не успел, все произошло быстро. Яо проглотил все, что попало ему в рот, снова облизал член, будто пытаясь не упустить ни одной капли семени. — Ну что ты делаешь… — Так белок ведь, — фыркнул Яо. — Мне прополоскать рот или ты не побрезгуешь со мной целоваться? — Никуда не уходи, — Лань Сичень притянул Яо к себе и поцеловал, неожиданно грубо, и все так же почти болезненно впиваясь пальцами в его затылок. Потом еще раз, мягко улыбаясь, потрогал его ушки. Вернее, лисьи — непосредственно его уши он, успокоившись тут же, тихонько облизал, снова коснувшись языком маленькой золотой серьги. Эти перепады — страсть и трепет — сводили Яо с ума. Когда не знаешь, покроют твою шею и плечи нежнейшими, как крылья бабочки, поцелуями, или прокусят кожу до крови и синяков — это создает щекочущее чувство опасности. Было в Лань Сичене при всей его безупречной бережности что-то такое — будто ходишь по канату над бездной. А ходишь ли? Яо иногда думал, что уже сорвался вниз, второй раз в жизни влюбившись по уши — лисьи, меховые — и страшнее, чем в шестнадцать лет. Яо устало устроился головой на груди своего ювелира. Тот ласково перебирал его волосы. — Я тебя люблю, — прошептал Яо. — Я не знаю, что ещё сказать. — Спасибо. За… за все это. Я не знал, что так бывает. Что так может быть со мной. — Тебе понравилось? И тут произошло не совсем то, чего Яо ожидал. Повисла гробовая тишина. Мэн Яо за это время умер пятнадцать раз. Но Лань Сичень превзошел все его ожидания, ответив: — Ты спрашивал утром… или вчера… про последний день жизни. А-Яо… если бы это был последний день моей жизни… я бы считал, что прожил самую счастливую жизнь из возможных. — Назови меня так еще раз. И Лань Сичень произнес его имя снова — так, как никто и никогда не произносил. *** «Молодой китайский ювелир Лань Сичень — безусловно, открытие года, сделанное совладельцем Temple Gallery Мэн Яо». Двое небелых людей, которые не обсуждают белых друг с другом. Кто-то написал ядовитый комментарий о том, что украшения Лань Сиченя «демонстрируют западный эскапизм в ущерб репрезентации культуры». Кто-то написал, что «нужно ввести квоту на ювелиров китайского происхождения в американской ювелирной индустрии». Кто-то написал «я их шипперю». «Я тоже нас шипперю», — подумал Яо и поставил комментарию лайк. Сичень лежал, уютно разместив голову у него на коленях, и что-то набрасывал стилусом в приложении для скетчей, Яо гладил его волосы, ненавязчиво касаясь лба, щек, шеи, иногда позволяя себе спустить руку к острым ключицам. Они проснулись рано, а потому очень долго лежали, обнявшись и тихонько переговариваясь, пока не решили позавтракать. Яо каждый раз праздновал победу, когда Лань Сичень соглашался с ним поесть, и не упускал возможности покормить его с рук, потому что считал это потрясающе эротичным. Но на сей раз чуть не съели его, осыпав поцелуями-укусами руку от кончиков пальцев до плеча, а потом — шею, уши, грудь и все, что попалось по дороге. Яо уже смирился с мыслью, что высокие воротники и мазь от синяков — его лучшие друзья на то время, пока Лань Сичень не уедет… или не успокоится в своем желании из всей низкокалорийной еды в мире выбирать тонкую шею партнера. Яо, в общем-то, не хотелось, чтобы он успокоился. — Будет глупо, если я скажу, что и правда хочу быть с тобой всю свою жизнь? — вдруг спросил Сичень, оторвавшись от работы. — Нет. Ты же художник, вам положено давать громкие обещания. — Вот что значит — правильно выбрать профессию. Можно говорить глупости. В дверь позвонили. Яо, босой и встрепанный, одернув на себе пижамную футболку, умчался открывать. Распрощавшись с курьером, он вернулся в комнату с чехлом для одежды и фразой в духе «всегда некомфортно, когда курьер одной со мной расы, это как-то несправедливо». — Белые же так себя не чувствуют. — Ну, я тут не белый… Я купил тебе пальто. — Что? — Сичень, до того валявшийся на кровати и ждавший возвращения коленок Яо, рывком поднялся и сел. — Почему? Зачем? Когда?! Яо засомневался в правильности своего поступка. И засомневался сильно. Прилично ли… нет, кого заботят приличия? Этично ли? Уместно ли? — Прости меня. Вчера утром, перед выставкой… Я его увидел в витрине и сразу подумал о тебе. А у меня хороший глазомер и… черт, ты же обидишься, это странный подарок. Это даже не подарок, просто… компенсация. Надо было забрать твое пальто в химчистку. Ювелир махнул рукой. Той, в которой был стилус, поэтому стилус тут же улетел к стене. Яо засмеялся и подался поднимать, но пускать его никто не собирался — Лань Сичень бесцеремонно сгреб его в охапку и крепко поцеловал в висок. — Да я его в ведро с краской уронил, ты не виноват. Не нужно делать мне такие дорогие подарки! — Но я хочу, — Яо извернулся и ответил поцелуем в лоб. — Я ничего не могу с собой сделать, я хочу дарить тебе подарки, водить тебя в рестораны, доставлять тебе удовольствие. Да какое пальто, я бы твой член изо рта не вынимал! Причем прямо в ресторане! — Яо, ну что за разговоры! У меня краснеют уши, еще и изнутри! — Это тебе за вчерашнюю шутку про сперму. — А что я там пошутил? У меня… я… когда нервничаю… несу всякую околесицу. Не обращай внимания. — Как это не обращать? Это самые дурацкие и смешные шутки в мире. Так, перебрасываясь с ним фразами, Яо все-таки освободился от объятий и расстегнул чехол. Пальто было шерстяное, стертого голубого цвета, и он почти испугался выражения лица Лань Сиченя — то ли потрясенного, то ли расстроенного. — Я говорил?.. — и чуть севшего голоса. — Что именно? — Я очень люблю этот цвет и… он для меня очень много значит, если так можно говорить о цвете… и… у меня практически нет таких вещей. И дорогих вещей тоже. — Хочешь сказать, оно ни к чему не подходит? — черт, ну кто вообще просил покупать в подарок одежду, что за идиотизм, корил себя Яо внутренне. — Но оттенок нейтральный, почти серый, в нем только… — Нет. Ох, Яо… Я вообще люблю эту цветовую гамму. Просто… нет, я не буду ничего говорить, это все очень странно и… я примерю, ладно? Цвет ему шел. Шел однозначно, без оговорок в духе «при определенном освещении» и «если добавить шарф». Рефлексом делал чуть светлее глаза, слишком темные для того, чтобы называться просто карими, немного сглаживал ту резкость черт, которая принесена была усталостью и переживаниями в большей степени, нежели природной данностью. Яо залюбовался. Он и так любовался своим ювелиром каждую секунду, в каждом жесте, в каждом движении, и все то время, пока Лань Сичень рисовал, устроив голову у него на коленях, просто погибал от того лишь, как подрагивают его ресницы. Но теперь… Волосы Лань Сиченя, не стянутые в хвост, забились под ворот, и это выглядело одновременно элегантно и уютно — Яо не стал поправлять. И не стал бы — потому что вид Лань Сиченя в одежде, достойной его красоты, оказался просто парализующим. — А… что ты молчишь? — тревожно спросил ювелир. — Ты потрясающий. Во всем… в чем угодно… да хоть в мешке из-под картошки… но… в общем, я очень доволен. — Тем, что встречаешься с таким красавцем? — усмехнулся Лань Сичень. — Я хотел сказать — тем, что угадал фасон и цвет, но да, и этим тоже. — А-Яо, ну я же пошутил. Нет, хорошо, что в первую их встречу он был в дурацком полосатом свитере в катышках и таскал то нелепое пальто, место которому в ведре с краской. Еще не хватало инфарктов перспективных чикагских галеристов прямо на рабочем месте под лампой Кастильони.