Пластиковые пионы

Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда! Эдгар Аллан По

— Ты ездила на виллу… за эти двадцать лет? Вы же соседи. Паучиха поправила на плечах шубу. Для шубы было жарковато, вечер внезапно выдался душным и влажным. Генерал Лань нервно распустил узел галстука, украшенный золотой булавкой. Ему тоже хотелось принарядиться. Они шли под руку. Следом еле тащилась охрана, с непроницаемыми лицами наблюдавшая за их — кажущимся — воркованием. На деле разговор был мрачный и серьезный. — Виллу, мать его… — процедила мадам Юй. — Женьшень, «Дом Отшельника» китчевая халупа, которая портит своим существованием весь ландшафт. Как ее не спалили сами монахи? Она же на территории дацана. Мне чувство вкуса не позволяет подходить к ней ближе, чем на расстояние полета Дунфэн-41. — Могла бы просто сказать «нет». — Не могла бы. — За что ты его так ненавидишь? Она закатила глаза. — Поломанной психики Джеки и детей тебе мало? ЕМУ мало?! А сейчас вы вообще с ума посходили, и мои в этом участвуют. И я это позволила! Но чем больше я об этом думаю, тем мне яснее, что дело кончится пиз… полным фиаско. — Мне казалось, до госпожи Лань тебе нет дела. Дурацкий сценический псевдоним — Джеки Ван. Эти пошляки на западе решили, что она элегантна, как вдова Кеннеди. Но он хорошо смотрелся на афишах. — Я растила её детей. С тобой. Этого достаточно, чтобы все понять, Женьшень. Её сын разбил сердце моей дочери. И если это не карма, если это не возмездие за моё невмешательство — то что? Лань Цижень удивленно взглянул на нее. — Считаешь, могла бы её спасти? — Если уж не спасла Цансэ Санжэнь… — Как, Цзыюань?! Он не любил личные имена. И, пожалуй, ее имени он обычно не помнил. Оно ей никогда не подходило. — Долгая история. Я могла, — она перевела дыхание. — У меня как-то плохо получается растить детей. Но в них… хотя бы след… ну, ты понимаешь.

***

Она стояла у панорамного окна, открывающего вид на горы и — если перевести взгляд вниз — кучи строительного мусора. В пустом пространстве, слишком большом, чтобы называться комнатой, её высокая тонкая фигура казалась одиноким деревом, подверженным всем ветрам и напастям. На ней было серо-голубое ханьфу, расшитое белыми цветами — она всегда ходила в чем-то таком, вычурном, старомодном, на несколько десятилетий предвосхитив обращение к «традициям». Как короток путь от городских сумасшедших к патриотам, думала впоследствии Паучиха. Виллу достроили в апреле, и старший господин Лань решил, что супруге стоит заняться интерьером. Она не выполнит его просьбу, как и не будет там жить. После рождения Сиченя станет понятно, что если её и можно где-то запереть, то в Шанхае — а никак не в горах Сишань. — Госпожа Лань? — окликнула её Паучиха. Женщина обернулась. Она держала что-то в руках, и мадам Юй рассмотрела, что это обрывки бумаги. — Вы ждёте ребёнка? — невпопад спросила госпожа Лань. Паучиха поежилась. Было в её презрении ко всяким условностям что-то жуткое. Однако нужно быть вежливой. — Да, четвёртый месяц. — Вам не страшно? — Страшно. «Но когда рассекретят архивы, там найдутся вещи с моим участием и пострашнее вынашивания наследников». — Это было ваше решение или господина Цзяна? — Это была необходимость, госпожа Лань. — Почему мужчины для своих необходимостей всегда используют женские тела? — Потому что с искусственной маткой пока ничего не вышло, — сдержанно ответила Паучиха. — Но это моя собственная необходимость. Однако ваши слова меня тревожат. — Не обращайте внимания. Я… он говорит, что я вечно несу какую-то чушь. — Убила бы того, кто так говорит. — Просто вы меня плохо знаете. Спустя годы, когда случится непоправимое, господин Лань будет объяснять свое нежелание общаться с детьми их сходством с покойной супругой. Гены и правда причудливо тасуются. По той же причине, правда, мотивируя свое решение совершенно иначе, госпожа Юй, наоборот, свяжет свою жизнь с резиденцией Лань в Шанхае. И, как все там, как и её собственные дети, как и её верный «мон женераль», парадоксальным образом будет больше любить старшего. Младшему она найдёт педагогов, психологов, репетиторов, притащит лучших западных специалистов, разыщет преподавателей музыки, которые не будут смотреть на Ванцзи как на идиота. Не пропустит ни одного его концерта — в отличие от отца, засевшего в горах, и дяди, уставшего от многочасового «блямканья». Она будет вторым человеком после Лань Сиченя, которому Ванцзи даст послушать «Призыв», и это повлияет на многие её решения, пусть и не напрямую. Но старшему она простит разрушенное счастье своей дочери. И он будет единственным человеком в мире, которому она вообще что-то простит. Тридцать с лишним лет она будет — нет, не думать, не подозревать, не опасаться — чётко знать, что в тот момент могла сказать Джеки: беги. Беги, я открою тебе дверь, я найду для тебя убежище, я прикрою тебя, когда понадобится, я смогу, мне можно доверять. Но не сказала. А потом были преждевременные роды, вечно болеющая наследница (в подростковом возрасте от её болезненности не останется и следа), решение завести «подстраховку» как можно раньше, все прелести материнства с гиперактивными погодками, переговоры, приказы, подозрения, перелёты, звонки по защищенным каналам, Москва, Вашингтон, Дели, Ханой. Решение отпустить мужа и их бывшую общую любовницу, но сохранить вид счастливой пары перед детьми, выстрелы, взрывы, смерти, опознания, гробы и флаги, «как сказать детям», засекреченные документы, шпилька, торчащая из глаза предателя Цзинь Гуаньшаня. А потом было поздно. — Простите, а что у вас в руках? — А, — она протянула госпоже Юй обрывки собственной афиши. — Просто мне это больше не нужно. Паучиха, не отдавая себе отчета, отобрала у нее клочья бумаги и забрала с собой. Поддавшись какому-то странному порыву, увезла в резиденцию в Нанкине. В этом не было никакого смысла, просто… просто… Просто когда госпожа Лань давала свой последний домашний концерт, Паучиха смотрела на ее бледный, резкий профиль, темные подглазья, тяжелый узел черных волос, лебединую шею, пальцы, почти неестественно длинные, и думала, что жизнь устроена очень несправедливо.

***

— Как прошёл вечер? А что ты делаешь?.. Паучиха оторвалась от склеивания плаката. — Клею, — весомо сообщила она и возобновила свое занятие. Цзян Фэнмянь удивлённо посмотрел на неё. — Он мне достался в таком виде, — терпеливо пояснила мадам Юй и наклонила лампу пониже. Муж немного помялся и поставил на стол маленькую бирюзовую коробочку. — Я купил тебе подарок. — Да ну, зачем, — теперь она держала во рту кисточку для клея, из-за чего слова звучали смешно и странно. — Ты ж не обязан. — Ну, должны же мы сохранять видимость нормальной семьи. И я хотел тебя порадовать. Паучиха хмыкнула. Запах клея почему-то казался ей невообразимо приятным. «Ну вот, начались причуды беременности», — мрачно подумала она. — Ой, мне в ближайшее время будет очень весело, дорогой супруг, не до скуки. Я без бухла уже готова на убийство, а мне ещё сколько это безобразие терпеть… Цзян Фэнмянь сел напротив неё, заискивающе заглянул в глаза, протянул руку — но она чуть отодвинулась, и он не стал настаивать. — Давай, я возьму отпуск? Буду тебе по первому же слову… лотосовые семена в пруду собирать. Среди ночи. — Чего, зачем? — Мне показалось, это звучит романтично. — Нахрен лотосы, хочу вискаря и «К Элизе». Он улыбнулся, решив, что в этом есть руководство к действию. — Я поищу, мне кажется, у нас была пластинка. «Хочу, чтоб это она играла, идиот», — но, конечно, вслух мадам Юй этого не сказала. Муж вернулся из соседней комнаты с несколькими пластинками в руках. — Цансэ Санжэнь… спрашивает, не хочешь ли ты… как в старые добрые… — У меня токсикоз, — отрезала госпожа Юй. — Не сейчас ведь. Просто… в будущем… Паучиха покусывала кисточку, формулируя, но сказала просто: — Развлекайтесь. Третий лишний. — Третьим лишним, — усмехнулся Цзян Фэнмянь, — прежде был я. Спустя много лет уже взрослые Янли и Вэй Усянь, обнаружив, что одинаково устойчивы перед лицом алкоголя (хотя впоследствии художник-диссидент обнаружит, что это ловушка) и вспомнив странности ланьских мальчиков, сделают тест ДНК. Оба они переживут шок и ничего не скажут ни Чендлеру, ни Паучихе. Однако если бы они рассказали матери о своей чудовищной находке, она ответила бы просто — я любила их обоих, вот и все. Чендлер слишком идеализировал отца, чтобы принять даже такую правду. Любила их двоих, что было уже само по себе дико. Дети бы не поняли, это поколение только прикидывается прогрессивным, а все туда же, несчастные романтики — одна-единственная любовь, удивительное упорство в заблуждениях. Двоих — до тех пор, пока друг, скрашивавший ей жизнь, полную слишком ранней и слишком большой ответственности, слишком черной и слишком обильно пролитой крови врагов, не привел ее на домашний концерт некогда известной пианистки. Некогда — собиравшей огромные залы. Некогда — звезды Азии, Европы и Америки. Некогда… Никогда. Паучиха разгладила плакат. Манерная молодая девушка за фортепиано. Белое платье, перчатки, серо-голубое пальто, наброшенное на плечи — играть так, конечно, нельзя. Волосы, заколотые шпилькой с голубыми цветочками. Какая чудесная. Какая грустная. Как в боевиках здания, снесенные взрывом, рушатся за спиной главного героя, за плечами мадам Юй под звуки «К Элизе» рассыпалась в прах ее семья, странный тройственный союз, когда-то порождавший многочисленные сплетни и волну осуждения. Замолк резкий смех Цансэ Санжэнь, стерлись из памяти ее напомаженные алые губы, ее модная стрижка, ее тяжелая грудь, тонкая талия, налитые бедра — под чьей рукой, какая разница? Муж и жена — одна плоть. Без Фэнмяня — и правда — она будто бы лишилась части тела. На его месте остались фантомные боли, незаживающая рана, непрерывно выбрасывающая наружу кровавые ошметки — пусть она и говорила, не поведя бровью, что свою задачу командир Цзян выполнил. Дал ей наследников, немного побыл им хорошим отцом, пал смертью храбрых. Идеальный мужчина. Но она хотела, хотела цапаться с ним без повода до самой смерти, хотела насмехаться над его сединами, хотела!.. Она хотела успеть в нем РАЗОЧАРОВАТЬСЯ. Без Цансэ Санжэнь, по-видимому, бесполезно и бессмысленно прикрывшей его собой тогда, на границе с Индией, она потеряла способность испытывать страсть к чему-то, кроме классической музыки и нарядов. Не лучше ли любить бархат и сапфиры? Камни бессмертны. Симфонии вечны. Они же тоже красивые. Когда бледный, как полотно, Лань Цижень спросил ее, как, КАК сказать детям — чего она лишилась тогда?..

***

Любовь прямо пропорциональна боли.

***

Называлось ли все это любовью? Могло ли быть ее столько? Не должна ли она и вправду оставаться одной-единственной на всю жизнь? Кто ты такая — кто ты, если в твоем сердце их так много, если каждый и каждая светит тебе сгорающим в атмосфере метеором? Никто не назовет тебя шлюхой, если ты стоишь во главе самого жуткого подразделения ГРУ НОАК. А понимать никто не обязан.

***

Но, в конечном итоге, она потеряла их всех.

***

Паучиха думала о том, что Лань Цижень тоже любит в племянниках воспоминание. Но не о той призрачной женщине, на которую они так трагически походили, нет, о человеке, который был для него примером, образцом для подражания, путеводной звездой, богом. Он умел, да — яркий, красивый, умный. Нарциссичный, мать его, психопат. Кстати, про мать его — неудивительно, что Губительница обожала старшенького. Маньяк маньяка видит издалека. Казалось, его холодность и невозмутимость, о которую разбивались все доводы близких, досталась Ванцзи — но в действительности же тот рос мальчиком нежным, терпетным, с горячим сердцем. Нет, наследие его было куда незаметнее и оттого страшнее — и все оно воплотилось в Лань Сичене. Тоже, конечно, нежном мальчике. Но… Точно так же, как отец, он притягивал всеобщие взгляды, точно так же был убедителен, однако, индивидуальность от пяток до макушки — разрушительно убедителен, потому что ни секунды не верил в свою власть над другими. А его отец этой властью наслаждался.

***

— Моя мама умерла? Растрепанный, насупленный, взгляд — затравленный, как у беспризорника. Линялая красная футболка, шорты с оттопыренными карманами — оказалась, ободрал по пути яблоню в городском саду. Паучиха прониклась. Похож? Будущее покажет — порочный оскал, дерзкий смех, порывистые движения… Но пока — ребенок как ребенок. Его привел на встречу какой-то троюродный дядя, унылый равнодушный человек без лица и имени. Она потом вообще не могла вспомнить, кто это был и куда подевался. — Твоя мама погибла как герой, отдав жизнь за родину. — Не хочу! — о, вот и молнии из глаз, знакомые повадки. — Не хочу, чтобы моя мама была героем! Хочу, чтобы мама была жива! — Это невозможно. Есть только один вариант, — мадам Юй ждала рыданий в ответ на ее грубость, но не дождалась; мальчик стиснул зубы и взглянул на нее вызывающе. — Но у тебя остается выбор, где жить — в приюте или в доме с белыми стенами, где у тебя будут друзья, гувернантка, горичные и твои собственные игрушки вместо государственных, а значит, ничьих. У тебя не будет мамы. Ее никто не заменит. Но я… знаю много историй про шпионов. — А у тебя там нет собак? Как быстро он прошел от стадии отрицания до стадии торга. Это талант. Это тоже в мать. — Нет. Только двое пауков. Но они выглядят как дети, так что ты не заметишь разницы.

***

Любовь прямо пропорциональна боли. Но, к сожалению, иногда боль, причиненная тем, кто тебе дорог, дает ростки нездоровой любви, которая, как лиана, опутает твои лодыжки, когда попытаешься сбежать.

***

— Все будет хорошо, — с явным сомнением в голосе сказал генерал Лань, аккуратно поглаживая ее по леопардовому плечу. — Да нихрена, — Паучиха стукнула его по руке театральной программкой. На этом они и попрощались.