Пластиковые пионы

— Григорий, я тебя Христом богом прошу… — Да отвали от меня, сволочь бородатая! — Не «сволочь бородатая», а «батюшка». — Хуятюшка! Это мой малец, что хочу, то с ним и делаю! — Да ты его калечишь только. Кто ребенка без одежды на мороз выкинул? — Так за дело — за воровство! — Отмороженный палец за украденную конфету? — Все у него на месте пальцы. Глядишь, и совесть отрастет. — Чудом Господним, Григорий! Верни ты ей сына, чтоб чего не вышло. — Что значит — верни? Я его не крал! Он что, ее только? Я не при делах, я свой хер в нее не совал, в форточку надуло?! И какая из нее мать, уйти от законного мужа… это что, по-христиански? Да ты, я смотрю, раскольничаешь. Если уж ты влез, урод, так вспомни, что нет у вас такой заповеди — от мужа уходить. — Уйти от человека, который ее бьет и не просыхает? Нет такой заповеди, чтобы от рук пьяниц умирать. — Е-е-е-есть… все у вас, сволочей, есть!.. Этот разговор шел по кругу уже несколько часов. Мальчик, которому в будущем суждено было носить имя Сюэ Ян, поаккуратнее устроил пострадавшую руку, свернулся клубочком и попытался представить себя в самом красивом месте на свете, как посоветовал ему отец Евстахий. Он не знал, почему надо говорить «отец» и «батюшка», если отец у него есть — вот этот человек, вечно пахший чем-то кислым и горьким одновременно. И еще он не знал, как выглядят красивые места, поэтому просто уснул.

***

Тонкий матрас на полу пах пылью и чем-то несвежим. На него заботливо бросили простыню, застиранную, но чистую. Все равно было жестко и неудобно. «Пограничное расстройство личности, симптомы: гиперчувствительность в отношениях, самосаботаж, импульсивность, которая наносит вред пациентам (могут играть в азартные игры, заниматься небезопасным сексом, переедать, безответственно водить автомобиль, злоупотреблять наркотическими веществами или чрезмерно тратить средства), распространено суицидальное поведение, а также угрозы и самоповреждение (например, нанесение порезов, ожогов). Несмотря на то…» — Привет. Полынский бросил ставить себе диагноз по интернету, поднял голову и пришёл в ужас. Комнату, где провел остаток ночи, он уже успел разглядеть — очень скромная, но опрятная, на столе стопка книжек по истории, на стенах — плакаты рок-групп. Разве что одежда свалена под рейлом вместо того, чтобы висеть на плечиках, и её очень мало. По некоторым причинам о хозяине этой комнаты он помнил одно — надпись white power на ремне отвратительным витиеватым шрифтом. И ещё помнил потные дрожащие руки, далеко не с первого раза открывшие упаковку презерватива. Ладно, хоть презерватив был… Теперь при виде его физиономии, нависшей сверху, Полынский лихорадочно соображал, как выкручиваться из сложившейся ситуации, если его подозрения верны. Он, конечно, заранее подозревал, что у человека с самопрезентацией вроде «ты не подумай, я не пидор» опыта с мужчинами мало, но теперь понял, что опыта там мало в принципе. Еще нежное, как у девушки, юное лицо с острым длинным носом и тонкими обветренными губами было усыпано прыщами, местами расцарапанными до крови. Это же ребёнок, черт бы его побрал. А пили опять какой-то вискипиводжин, чтоб его… — Тебе сколько лет? — строго спросил офицер Сюэ прямо с пола. — Показывай документы. — А что? — обиделся мальчик. — Ну, двадцать пять… — А мне, блядь, тридцать шесть! И если тебе меньше двадцати одного года, я вызываю полицию и сдаюсь как педофил. — Но возраст согласия… — Документы! — рявкнул Сюэ Ян. Сверху пошуршали, видимо, нашли сброшенные в порыве страсти джинсы и вытряхнули на него из кармана водительские права. — Двадцать один, вчера исполнилось, — пробубнил владелец прав. — Чего сразу орать-то… — Я что, подарок на день рождения? — Не совсем. Звуки обиженного сопения. Полынский высказал следующее предположение и попал в цель: — А, подарок — потеря девственности? Так ты этим хвастаться не будешь, я ж мужик. Нет, он что, в дефлораторы нанимался? Или как это называется у мужчин… Очередной девственник в его биографии. Есть, конечно, такой популярный кинк, но определенно не его! — США наследуют демократические традиции Римской империи, а там у мужиков принято было!.. — Ты что несёшь? — простонал Полынский, закрывая лицо руками. И, мать вашу, почему его трахают даже какие-то дети, у которых беда с башкой? И почему он на это соглашается?! Потому что после того позора, который он пережил с любимой женщиной, ему захотелось, чтобы его… захотели? И кто его захотел, пьяный подросток с маниакальными идеями?! Это показатель. Мальчик спустился с кровати, сел рядом с ним на матрас и тихонько ткнул в голое плечо. — Раз мне двадцать один, все норм? Я б не подумал, что тебе под сорокет. Думал, ты не сильно старше. — Я очень за собой слежу. Все надеялся понравиться одной девчонке. Правда, два дня бухаю, но это редкая неудача. — Отшила, да? Ну и дура она, девчонка эта… у тебя вон… тело классное. Полынский отодвинулся, поскольку юноша пытался подтвердить свои слова жестами и полапать его. А ему было противно — не от действий мальчика, от собственного поведения. — Спасибо, сам натренировал. — Ты десантник? — Я разведчик. — Круто… был на войне? — Можно и так сказать. — В Ираке? — В Иране. — Круто! Много людей убил? Полынь отвечал машинально, отвлекаясь на поиски своей одежды — вчера он закинул свою многострадальную майку неизвестно куда и нашел ее на пороге соседней комнаты. Он, преследуемый мальчиком, заглянул в нее. Там никого не было. Комната явно принадлежала женщине — такая же скромная, но неряшливее, какая-то пошлая репродукция на стене, туалетный столик с небрежно раскиданной косметикой и кучкой бижутерии, раскрытый шкаф, где виднелась яркая, даже кричащая одежда. — С которого трупа начинается «много»? — откликнулся он, натягивая воняющую потом майку; сколько ж она повидала за последнее время. — Это не компьютерная игра, придурок. Это жизни человеческие. — Жалеешь? — Нет. Мне нравилось. Мальчик, все еще в одних трусах, высокий и тощий, как подросток — поэтому у Полыни плохо укладывался в голове его возраст — прислонился к дверному косяку и мечтательно ответил: — Эх, хотел бы я быть как ты. Полынский смутился. — Не надо. Я… я плохой человек и… не надо, в общем. Не лезь в такое. Это не игрушки. — Я понимаю, я не ребёнок. — Если я забрал твою девственность, взрослым ты не стал. Я пойду. — Может, пивка? — паренек пытался скрыть смущение за развязностью. — Нет, хватит алкоголя. — Ты ещё придёшь? Или, может, сходим… У Полынского возникло ощущение, что мальчик сейчас вцепится в его ногу и будет тащиться всю дорогу за ним. — Нет, конечно. — Я… потому что я… — Нет, с тобой все… с тобой не все в порядке, но дело не в тебе. Я уеду скоро. — На войну? — Можно и так сказать. — Куда? — В Китай. Сначала в Харбин, потом в Нанкин, наверное. — А там война? «Да ты помешанный», — подумал Сюэ Ян. Какого черта мальчиков вечно воспитывают в какой-то милитаристской парадигме? Да и на него отец орал — как ты будешь в армии служить, сопляк. В армии — китайской армии — он ни разу не мерз, не спал на голой металлической сетке советской кровати, не ел овсянку на воде и не терпел голод сутками потому, что отец категорически отказывался трезветь. У него были и хорошие воспоминания о детстве, он скучал по родине, он тревожно следил за новостями и всегда планировал вернуться хоть ненадолго — посмотреть, как оно там сейчас. Свозить себя в Минск — раз уж отец не свозил его, кормил обещаниями, а потом мать увезла сначала в Астану, потом в Харбин. Не то чтобы впечатлиться — так, закрыть гештальт. Он же теперь САМ взрослый. У него просто были чудовищные воспоминания ОБ ОТЦЕ. Он подумал — надеюсь, у этого мальчика вовсе нет никаких. Лучше так. — Там гонка вооружений, — дипломатично ответил он. — Можно будет тебе писать? — Нельзя. Так, слушай, ребёнок, — Полынский поймал его за локоть и притянул к себе, посмотрел в глаза, широко распахнутые, очень светлые. — Мы больше никогда не увидимся. Брось бухать, не трахайся на пьяную голову и без резинки, разберись со своей ориентацией и прими любой вариант, потому что похер, что говорят другие, если ты такой, какой есть. И если твоя туса это не примет, ищи другую тусу. И, если получится, не бери в руки оружие. Потому что потом тебе будет от себя противнее, гораздо противнее, чем если ты обнаружишь, что пидорас. И ни в кого не влюбляйся. Это все нихера не круто. Пьянки, кровь, страдания. Ты у себя один. Веки у мальчика покраснели. Щеки у его полыхали и до. — Но я, наверное… Полынский отпустил — вернее, оттолкнул — его и махнул рукой. — Ты все равно меня не послушаешь, но хоть кому-то я это сказал. Мне вот никто не сказал, и результат дерьмовый. Обуваясь, он всей кожей ощущал, как его рассматривают. Паренек пялился на него все это время. Пожирал глазами мускулистую спину, буквально вылизывал — только взглядом — бицепсы, а на пресс кидал взор только украдкой, видимо, слишком возбуждало. Сюэ Ян сам не особенно стремился рассматривать своего случайного любовника, но мог бы поклясться, что у того сейчас стойкая эрекция. Да черт! Какого хрена все видят в нем то бессердечного убийцу, то — тело, которое можно поиметь, не задумавшись? И всякий раз, когда он оказывается в постели — ну, или на лакированном столе под новый год, на конспиративной квартире где-то в Сибири — с теми, кого действительно хочет, это ощущается таким унизительным и грязным? Что с ним не так, Господи? Все еще с большой буквы. Он иногда беззубо шутил про свою бывшую веру, мол «твое тело — это храм, я православный, я полью тебя воском». Но прямо сейчас, наверное, его мать убирала потухшие свечи или подметала ступеньки храма Покрова Пресвятой Богородицы в Харбине, и он знал, что никогда туда не вернется, никогда туда не войдет, потому что вся эта лицемерная мишура вызывала у него отвращение. Но он, думая попеременно на трех языках (ни один из них не был китайским), не использовал «Господи» как междометие. Только как обращение. Он знал, что обращается к абсолютной пустоте. Поэтому старался обходиться без старых привычек. Мальчик тем временем помялся и сказал: — Мне тоже никто ничего такого не говорил. Ну, до тебя. — Отлично, я сделал чью-то работу за… кого-то. Все, хватит, я пошел. Бывай, что ли. Наверное, можно похлопать его по плечу. И пусть идет дрочить в одиночестве. В конце концов, не такой уж плохой сексуальный дебют — затащить в койку красивого иностранного шпиона с офигенным телосложением. — Спасибо. Я… можно тебе что-то подарить? На память. — Мне твоей девственности хватило. Я тебя не забуду. — Я… тебя… тоже. «Я вообще где?» Полынский ушел недалеко и, нервно пройдя с километр, уселся на какой-то лестнице с коваными перилами, уткнувшись в телефон. Сообщение командиру Цзяну отправлялось очень долго. Сюэ Яну хотелось прилечь на ступени и остаться прямо здесь до самой смерти — так он устал за это время. За все время. В это омерзительное утро Сюэ Ян, агент Полынь, Ян Григорьевич Полынский, принял твердое решение уйти из разведки, даже если Чендлер будет категорически против. Чендлер будет против — Сюэ Ян это знал. Они были слишком долго и слишком близко… близки. Повязаны многими биологическими жидкостями. Наверное, придется выторговывать свою свободу. Делать вещи похуже прежних, чтобы потом не делать их вовсе. Но невозможно, невозможно, просто невозможно… Полынский не мог сказать точно — что невозможно. Его подташнивало, трясло, кружилась голова. Он отвык столько пить. Но вчера, накануне очередной пьянки, он видел эту мразь, эту счастливую, удачливую мразь, и его, это ничтожество в уродской куртке поверх нищебродского костюма из масс-маркета, любили. Никто не вышвыривал его на мороз, никто не бросал в грязные подворотни, в лапы наркоторговцев, в пекло мафиозных разборок, в кровавую кашу — ему не нужно было ничего делать, чтобы его любили. Его любили просто так. — Ян, ты где? — Хрен его знает. На ступеньках каких-то. — Офицер Сюэ, я требую объяснений. Какой холодный, какой пронизанный солнцем воздух. Солнце высвечивает пыль, пятна, трещинки, морщинки, шрамы, все, что не хочется признавать… существующим. — Я идиот, командир. Заберите меня, пожалуйста. Потом можете высечь на площади. — Адрес мне скажи, мазохист, не включай геолокацию. Где-то же он написан.

***

Солнце пригревало, но Янли, одетая как попало, возвращалась из отеля, ежась от холода, и все же неспешно и неохотно. Часть дороги она проехала на метро. Ей было комфортно в метро. Оно похоже на бункер, только наводненный людьми и бесконечно движущийся. Чендлер передал дату вылета, сопроводив сообщением «где ты шляешься вообще». Лань Цижень собирался еще раз поговорить с племянником, но судя по тому, что видела и о чем отчитывалась Слепышка — черт, да это пальто стоило дороже, чем весь гардероб Янли за всю жизнь! — вернуться в Китай Лань Сиченя могла заставить только закончившаяся виза. Вариант проблем с документами «та сторона» решительно отвергла — мол, скандалов хватает и так. Мозг выдавал Янли только один вариант. И ей он не нравился.