Пластиковые пионы

Но собственных мне было мало крылий; И тут в мой разум грянул блеск с высот, Неся свершенье всех его усилий. Здесь изнемог высокий духа взлет; Но страсть и волю мне уже стремила, Как если колесу дан ровный ход, Любовь, что движет солнце и светила. Данте Алигьери, «Божественная комедия»

— Привет. — О, ты не написал, что заедешь в офис, мы с тобой тогда обсудим одну штуку… — Яо, не отрывая взгляд от Лань Сиченя, вслепую донабирал текст письма. — Давай обсудим, почему я готов утонуть в твоих невероятных глазах и будем ли мы давать интервью Vogue Казахстана. Лань Сичень выглядел взволнованным, но, в общем-то, это было его обычное состояние — в присутствии Яо он расслаблялся далеко не сразу. Каждая их встреча все еще хранила в себе трепетность ПЕРВОЙ, хотя расстались они несколько часов назад. Несколько часов назад Яо лежал на его груди, нашептывая романтическую бессмыслицу, какие-то пустые сладкие обещания, все, что приходило ему в голову, и фантастические пальцы скользили по его волосам, щеке, шее, плечу — ответом на все нежные лепетания. Это было время потрясающей ясности. Осознание, острое и чистое, как хорошо отполированный, великолепно заточенный меч, лежало перед Яо: в этот миг, как уже несколько раз прежде, все его стремления, все его смыслы, вся его жизнь были безоговорочно посвящены одному-единственному человеку. Всеми его стремлениями, всеми его смыслами, всей его жизнью были бережные прикосновения к волосам, к щеке, к шее, к плечу… — Мне кажется, надо всем… — после некоторого размышления ответил ему Лань Сичень. На нем была бежевая толстовка Яо, и у того защипало глаза от умиления. Слишком много эмоций. Весь ужас их любви — и он это тоже отлично понимал — состоял в том, что никогда и ни с кем совладелец Temple Gallery, маменькин сынок, главное украшение галереи, неудавшийся ювелир, неудавшийся актер, неудавшийся спортсмен и черт знает кто еще, не чувствовал себя настолько живым и настолько СОБОЙ. — Не надо всем, — строго сказал Яо, набирая заново три предложения, потому что под гипнотическим взором ювелира написал полную ахинею. — Ты хочешь быть демократичным, но если мы настроены играть в высшей лиге — избирательность не повредит. Блог Майлберри и его студенческую газету я одобряю, твоя целевая аудитория — молодежь, хотя по покупателям так и не скажешь… но не всякая, не всякая… а что-то случилось? Лань Сичень явно потерял способность справляться со своими переживаниями, схватил его за руку и потянул за собой по коридору. — Стой, стой, — Яо сквозь смех пытался его остановить. — Куда ты меня тащишь? — Понятия не имею, — Лань Сичень свернул на лестницу. Они пробежали два пролёта вверх прежде, чем ювелир подхватил его и посадил на подоконник. Яо начал подозревать, что надо где-то взять мышцы, если уж с жировой прослойкой и толщиной костей ему не повезло — даже мужчины без особой физической подготовки бросают его туда-сюда, как какую-то игрушку. Есть, конечно, свои плюсы в миниатюрном телосложении, например… Например, мужчинам без особой физической подготовки легко поднимать его на руки. Яо опять запутался в своих мыслях, особенно потому, что Лань Сичень целовал его так, как никогда прежде. — Ты чего? — Яо с трудом оторвался от его губ, и то, похоже, исключительно для того, чтобы под удар внезапного приступа страсти попало чувствительное место за ухом и шея. — Не знаю, — выдохнул ювелир. — Ты мне сейчас очень нужен. Очень. Прости, что я помешал тебе работать, но… я еще немножко и… и отпущу тебя, правда, но… Но судя по тому, как сильные длинные пальцы вжимались в его бедра, отпускать Яо так быстро никто не собирался. — Физически? — Яо чуть отстранился от него. — Мы можем… я сегодня не очень занят, давай часов в пять у меня… или я могу снять номер. — Зачем? — Так романтичнее. Сменим обстановку. Знаешь, розовые лепестки, джакузи, всякая чушь. Я хочу каких-то пошлостей. — Яо, нет, то есть… я приеду. Я приеду к тебе. Конечно. «Сколько у тебя рук?!» — подумал Яо, потому что, казалось, на него напала сороконожка ростом под два метра. Сорокоручка. В общем, его перетрогали с ног до головы, растрепали волосы, привели в беспорядок одежду, перецеловали все открытые части тела и восторженно укусили за ухо. — Что случилось? Ювелир прекратил суматошные действия и просто его очень крепко, бесконечно долго обнимал. Мэн Яо запереживал. Но Лань Сичень заговорил прежде, чем он хоть о чем-то спросил. — Ох… Яо, нет, послушай, я и так путаю сон с явью, не хочу терять голову ещё сильнее, но как ее не терять… Мне же и вправду придётся расстаться с тобой, пусть на время, пусть останется переписка и видеозвонки, но… как я это переживу? — голос его звучал так, будто произошла какая-то непоправимая трагедия. — Я не хочу привыкать к хорошему, не хочу привыкать к тебе, потому что иначе мне будет слишком больно. И не могу прожить без тебя и секунды! Прости меня, это, наверное, слова слабого человека, но… — Спасибо, — ответил Яо. Ему вдруг стало очень спокойно — пусть в словах Лань Сиченя было много боли и тревоги. Однако же это была новая точка их соприкосновения. Физически-то их было великое множество, но теперь Яо в очередной раз утвердился в мысли, что у них много общего. Самые главные слова в жизни — это не « я люблю тебя». Самые главные слова — «я тоже». — За что?.. — За то, что чувствуешь то же, что и я. — Что… что мне сделать, чтобы не причинять тебе боли? Никто из них не предполагал, сколько впоследствии боли им принесет намерение этой самой боли не причинять. — Нет, — Яо грустно улыбнулся и вновь погладил его по щеке. — Я хочу это прожить. Но почему ты мне говоришь это сейчас? Звонили из дома? — Да. Но… — еще несколько беглых поцелуев в шею. — Я… не хочу обсуждать прямо сейчас, не хочу впускать их… сейчас… между нами… пусть их не будет в моей жизни хотя бы сейчас, я хочу побыть человеком, с которым никогда… человеком, у которого никогда не было такой семьи. Яо хотелось его утешить. Он никогда не использовал секс как утешение — как не использовал секс или отказ в нем как наказание, как предмет шантажа, как средство самоутверждения. Но ему хотелось, чтобы Лань Сиченю прямо сейчас было хорошо — и остро возжелал прямо сейчас, наклонившись над ним, распростертым на полу, целовать и ласкать его столько, сколько нужно, чтобы из памяти стерлись все эти дурацкие истории с родственниками. — У меня все еще есть ключи от подсобки. Там между нами будет только пыль и какая-нибудь упавшая фанера.

***

Яо забежал в кабинет, вытащил из ящика стола пачку влажных салфеток и сунул в карман пиджака, после чего умчался обратно и теперь уже сам потащил Лань Сиченя вниз по лестнице. Майлберри Ливс, наблюдавший его метания по кабинету со стола — буквально, сидя около компьютера в позе лотоса — вздохнул. У него саднила спина, потому что вчера Ванесса решила в очередной раз отыграться за время их разлуки, а ногти у нее длинные и крепкие. Есть, конечно, своя прелесть в отношениях с женщиной значительно старше. Но удивить ее сложно — ни заболтать историями о рабочем движении начала двадцатого века, ни поразить знанием пары-тройки техник кунилингуса. Стараться надо, блин! Везде эксплуатация. Но Майлберри Ливс любил Ванессу. Любил в ней требовательность, язвительность, неумение быть удобной, нежелание расшаркиваться перед другими, любил в ней то, как она, вопреки всему, верит в невиновность брата и поддерживает его всеми силами, хотя никто — как понял Виспер-младший, вновь с ней сойдясь — не поддерживал ее саму в этом горе. Любил ее умение превращать что угодно в НЕЧТО ОСОБЕННОЕ — даже красная помада самого обыкновенного цвета казалась на ней необычной. Шафия Даниф была мечтой любого революционера — как Майлберри Ливс представлял себе тех революционеров, о которых читал в книгах. Чьи книги читал. А еще она была сестрой самого настоящего революционера. Но он-то революционером не был. И все больше убеждался в том, что не собирается им быть. Он сбежал, как только столкнулся с НАСТОЯЩЕЙ жизнью «врага государства» — опосредованно, не напрямую. Это случилось не с ним. Это случилось даже не с его близким человеком. Где-то там, далеко, брат его любимой был обвинен в совершении теракта. Майлберри Ливс часто думал прежде, что выдержал бы полицейское насилие, пытки, тюрьму и изгнание ради своих убеждений. Он не выдержал даже слез женщины, чей брат попал в беду. Он предал ее и в той же степени предал самого себя. Он был просто мальчиком, который любил болтать и тусоваться, вот и все. Однако по какой-то невероятной причине эта взрослая, сильная, яркая женщина подкалывала его, слабака и предателя, сооружала с ним платье из металлических крышек, обсуждала стихи и новости, а несколько ночей с тех пор, как он предложил ей попробовать вновь, брала его и отдавалась ему во всех смыслах. Утром после бурного примирения они готовили вместе завтрак, и он понял, что хочет после рабочего дня вернуться К НЕЙ. У нее была странная двухэтажная квартира, мало отличавшаяся от ее магазинчика — куча необычных вещей, множество растений, оккультные символы, феминистские плакаты, старые редкие книги, лежащие повсюду. Антикварный трельяж — и Майлберри Ливс сходил с ума, глядя на ее отражения и обнаженную спину, пока она, проснувшись, расчесывала перед зеркалом спутанные волосы. Он так давно не видел ее без слоя косметики и испытывал глубокую благодарность уже за один вид ее лиловатых губ и синяков под глазами. И в обед она написала ему сообщение: «Забегай вечерком». Майлберри Ливс Виспер, почесывая пятнисто окрашенную голову, думал о том, как странно влияют на него чужие истории. Он решил вернуться к Ванессе, когда мельком увидел на лестнице в магазинчике, как Лань Сичень подхватывает Яо на руки, как они стоят, друг напротив друга, не в силах сдвинуться с места и не в силах расстаться. «Я не хочу так, — подумал Майлберри Ливс. — Я не хочу просто смотреть на нее всю жизнь или пока не полюблю кого-то еще». Он очень радовался за начальника и его подопечного — им тоже не придется просто смотреть друг на друга, пока любовь, обреченная на молчание, не обратится в пепел.

***

— А-Яо, могу я… ответить тебе… тем же, что было вчера ночью? — О, вчера ночью многое было! Они забились в угол между баннерами и деревянным стеллажом. Там пахло пылью, но еще — неизменным парфюмом Яо, шампунем — от волос Лань Сиченя, выбившихся из небрежно забранного хвоста… Мэн Яо не выдержал и стащил с его волос эту дурацкую резинку, надел себе на запястье и принялся играть с черными прядями, так резко контрастировавшими с белизной кожи. Он оставил ювелиру след зубов между шеей и плечом, потому что слишком расчувствовался. Не одному господину Ланю совершать тут «кусь любовный»! — Я… об оральном сексе… я никогда этого не делал, но я… погуглил и… теоретически… — Минет в подсобке? — Яо развеселился, чем, похоже, смутил возлюбленного. Он погуглил! Погуглил, черт возьми! Мэн Яо иногда думал, что тут действует яд влюбленности — его приводило в восторг вообще все, что касалось Лань Сиченя, и даже то, что в любом другом человеке казалось бы нелепым. А этот человек полез в интернет выяснять плюсы, минусы, подводные камни орального секса, который намерен организовать прямо в кладовке офисного центра. Он невозможный, не-воз-мож-ный. «Сокровище мое, — чуть не плача от нахлынувших чувств, внутренне прошептал Яо, боясь, что вслух это прозвучит пугающе. — Как же я тебя люблю, как же я тебя люблю, где же ты был всю мою жизнь?!». — Это… это тебя… это неправильно? — Нет, просто, не поверишь, у меня такого не было. Да-да, не смотри на меня так, я плохой мальчик и развратный лис-оборотень, но мне не отсасывали среди бела дня среди свернутых баннеров. Так что у меня с тобой тоже многое впервые. Но давай начнем не с этого, ладно? Ювелир с очень серьезным видом кивнул. Яо снял пиджак, стащил через голову футболку — жест был опасный, потому что его тут же поймали за талию и покрыли поцелуями, укусами и следами слюны грудь и живот. Соблюдая осторожность — все-таки вмешательство здешнего хлама в прошлый раз им обоим не понравилось — они устроились на полу так, что Лань Сичень добрался губами до низа живота Яо, правда, еще не преступая границ. Но это было чувствительное, крайне чувствительное место — а тут еще и его руки, обретшие внезапную силу, сжимали бедра взволнованного агента, двигались по внутренней стороне, а это… Нет — Яо вдруг понял, что у него тоже теперь чувствительные места ВЕЗДЕ, потому что чувствовать ласки Лань Сиченя ему хотелось всеми местами. Он стянул с ювелира толстовку, обнаружил под ней, конечно же, белую хлопковую футболку, избавился, несмотря на некоторые встречные возражения, и от нее. Ему было жизненно необходимо гладить эту спину, эти плечи. Не ограничиваться же затылком и шеей, пусть идеальной красоты затылком и шеей! Сичень все-таки — как сказал бы его дядя, если бы использовал свои милитаристские фразочки как сексуальные эвфемизмы (между прочим, со своими любовницами он их использовал!) — перешел в наступление. Но сначала выслал разведывательную группу. То есть — настойчиво и почти грубо от неизменного смущения трогал член Яо через одежду. — Ох, я… — агент закусил губу, потому что стонать в офисном центре было как-то неудобно. — Давай… короче, давай. — Я… наверное, у меня ничего не получится толком, но… — Просто делай, что хочешь. Я… разберусь, — последнее слово прозвучало странновато, но Яо этого даже не понял. Дальше все происходило неловко. Конечно, нежнейшую кожу зацепили зубами, конечно, рассыпались в извинениях, конечно, интенсивность и, так сказать, плотность охвата были немного не те, и Лань Сичень пытался пустить в ход язык, подражая тому, как это делал по отношению к нему Яо — довольно неумело, но… «Плевать, — бессвязно думал Яо, закрывая глаза, потому что удовольствия во всем происходящем было гораздо больше, чем неуклюжести и смущения. — Это ты, это ты, это… это ты… со мной». — Я немного поучаствую, — прошептал он наконец, понимая, что балансировать на грани уже не особенно приятно. Лань Сичень отскочил бы от него на полметра, если б Яо вовремя не вцепился ему в волосы самым бесцеремонным образом. — Ох, прости… прости мне мою… — О, не бросай меня на полпути! — Яо пытался сообразить, как совместить собственные руки и действия Лань Сиченя. — Просто… нужны некоторые… правки… «Правки». Как будто он просил внести коррективы в макет или текст релиза. Чертов профессиональный сленг. У него почему-то кружилась голова, и он не очень помнил, как кончил, но потом — потом, много ночей подряд — у него перед глазами стояла эта картина, капли его спермы на шее и щеке Лань Сиченя. В этом не было ничего порочащего или грязного — это в очередной раз был символ их исключительной близости, в которой секс служил лишь средством. Яо потянулся к пиджаку, достал пачку салфеток, стер то, что оставил после себя, с лица ювелира, но тот перехватил его руку и горячо, как-то обреченно поцеловал запястье. До этого Мэн Яо стоял на коленях, но теперь, потеряв равновесие от резкого и неожиданного захвата, повалился на Лань Сиченя — и несколько минут они просто лежали на полу. Молча. — А мне что для тебя сделать? — спросил наконец Яо. — В текущих условиях… я, как обычно, согласен на все. — А если я решу тебя помучить и заставить подольше побыть… на самом краю? — на Яо нахлынуло игривое настроение. — Не уверен, что у нас на это есть время. — Вот черт, — Яо ухмыльнулся. — А я бы хотел показать тебе кое-что… чтобы ты ответил мне тем же. И… с которого дня нашего знакомства я фантазирую о том, чтобы ты меня связал? — Связал?! — Я же контрол-фрик, милый. Отпустить ситуацию я могу только связанным. И тогда уже точно не буду лезть своими руками в твои отношения с моим членом. Ему очень нравилось дразнить Лань Сиченя — нравилось видеть его смущение, трепещущие ресницы, пылающие щеки, порозовевшие губы в трещинках, нервно переплетенные пальцы, холодные и влажные от волнения. Яо не знал, как долго ювелир продолжит впадать в такую трогательную застенчивость при разговорах о сексе — рано или поздно он привыкнет, будет чувствовать себя свободнее и смелее, и, разумеется, в этом появится свое очарование, такое же гибельно-сладкое. Но ощущать себя немножко искусителем, немножко… совратителем хороших мальчиков… было так приятно. — Будет так, как ты скажешь. — А сейчас я скажу, что… ох, черт, — на Яо вдруг снизошло озарение, продолжающее его мысль про бесстыдную жизнь с Лань Сиченем. — Слушай… прежде, чем я доставлю тебе удовольствие, получите, распишитесь… Я скажу, что так же, как не хочу носить другие украшения, кроме тех, что сделал ты, я не хочу… если ты хоть раз думал о том, что мне может понравиться кто-то другой или что я могу захотеть кого-то другого, если ты хоть раз допустил мысль, что можешь быть недостаточно хорош… Да я знаю я тебя, ты себя ужасно недооцениваешь, чудовищно! Господин Лань, любовь моя, я только что понял, что весь мой опыт, и, как ты понимаешь, немаленький, был мне нужен для того, чтобы тебе было хорошо со мной. Это все для тебя. Если только ты захочешь… Я — для тебя. Я просто не смогу даже взглянуть на кого-то… после того, как ты был со мной так близок. И… поэтому… когда мы будем далеко… постарайся ни в кого другого не влюбиться, не исчезнуть без следа и… постарайся… — Я знаю, что ты скажешь, — Лань Сичень обнял его; они снова глупо путались в ногах в тесном пространстве среди баннеров и фанеры. — Не говори… не говори, я… — Ты плачешь?.. — Нет, что ты, нет, тут просто очень пыльно, — ювелир быстро провел рукой по щеке. — Давай… продолжим, потому что я… ощущаю себя бензоколонкой, куда кинули спичку. Влюбиться в кого-то другого? А-Яо, как?! Если на то пошло, у меня в семье принято… любить кого-то… навсегда. В этом не было ничего хорошего, но… так сложилось. Мы все ужасные однолюбы. Даже моя… даже те, кто не Лань по крови. — О, вот тут не отходи от традиций, — прошептал Яо. Теперь Лань Сичень, если уж они взялись обмениваться любезностями, в обозримом будущем должен был ему еще один — пусть снова неловкий — минет, потому что Яо, получив наконец разрешение на то, о чем грезил с самого начала их совместной работы, не собирался ограничиваться ОДНИМ эпизодом. На самом деле, конечно, не должен — Яо только в шутку взялся бы предъявлять какие-то долги. В действительности же, бесконечно очарованный сочетанием невинности и страстности своего любимого человека, он отдавал себе отчет в том, что никогда и ни при каких обстоятельствах не позволит себе всерьез задеть его, говоря о сексе. Теперь он жалел только, что приник к члену Лань Сиченя, как путник в пустыне — к воде оазиса, то есть — слишком уж рьяно. Оргазм наступил слишком быстро, моментально. Черт побери, он действительно бы подержал этот шедевр во рту ПОДОЛЬШЕ.

***

— Яо, твой баланс работы и отдыха меня немного настораживает, — крикнула Мэн Ши из своего кабинета, когда он вернулся. — Ну мам, — с укоризненной интонацией откликнулся Яо, прекрасно понимая, что мама ничего не имеет против их отношений и ворчит в воспитательных целях.