Пластиковые пионы

Три года назад, Гирин, берег реки Сунгари — Волосами тут не трясите, — Сюэ Ян, выскользнув из дверей гаража, приподнял защитную маску; вид у него был сияющий. — Командир Цзян, все в лучшем виде — море крови, кишки по стенам. Голову на порог вдове подкинуть или просто в речку выкинуть? — Что вы сделали? — Янли отступила на шаг. Она прекрасно понимала — что. Как и понимала, что буквально накануне, когда она бросила в стену телефон, на экране которого мелькали фото обожженного лица Ван Линцзяо, Чендлер спросил ее — чего она хочет. «Ты хочешь, чтобы такие сволочи жили?». Нет. Но она и не хотела, чтобы… — Что бы они ни сделали — ты не имеешь к этому отношения, — Чендлер пожал плечами. — Это было только мое решение. Это моя операция. Он, конечно, исключительно вовремя плеснул в нее кислотой. Отлично! Пусть все считают, что это месть. Мы, конечно, хотели разыграть карту ревности, поберечь девчонку, но что поделать? Мужик есть мужик. Янли подташнивало. Чендлер с подчиненными играл в доброго и заботливого старшего брата, но с ней не стеснялся в высказываниях. Отлично? Отлично, твою мать?! За порог гаража она решила не заглядывать — хватало багровых пятен на костюме химзащиты, в котором щеголял Полынский. За его спиной маячил, судя по комплекции, Гробовщик с окровавленной бензопилой. Она могла бы поклясться, что Гробовщик широко улыбается. Как и Полынский, он делал это не впервые и искренне считал, что любит свою работу. — Ты тоже мужик, — сухо сказала она. — Я нормальный мужик, — назидательным тоном ответил командир Цзян. — А это — обычный. Есть разница. Тьфу, ну не делай ты такое лицо! Я помню, что она твоя подруга. У меня таких целое кладбище. Эта хоть жива осталась. Не привязывайся ты к нашим. Я их тоже люблю, но они ж как хомячки. «Хомячки», — рассеянно подумала Янли. Хомячки… Откуда он взял эту аналогию? Паучиха запрещала им заводить домашних животных. Чтобы не привязывались и не плакали потом. Чтобы не знали, что такое — любовь к зависимому живому существу. Чендлер мечтал о собаке, все его детские рисунки были посвящены одному и тому же, в сущности, сюжету — как схематичный человечек гуляет с рыжим мохнатым пятном на поводке, как они играют в мяч, как бродят по горам или по берегу озера. Генерал Юй не придумала ничего лучше, чем подсунуть ему книжку, в конце которой питомец, чьи повадки и проделки были детально воссозданы в каждой главе, умирал. Будущий командир Цзян прорыдал три дня, после чего разговоры о собаках прекратились. Янли знала, что с А-Лином она не проворачивала подобного. Видимо, воспитание паучат признала неудавшимся экспериментом и выбрала другую тактику, еще провальнее предыдущих — абсолютное потакание всему.

***

— Ну ты и мразь, — Чендлер, вернувшийся на конспиративную квартиру, решил не тратить время и силы на приветствия. — Чего? — Янли с равнодушным видом заваривала лапшу. — Ты с Полынским говорил? — Говорил, поэтому ты мразь, — Чендлер, наступив на задник кроссовка, нервно разувался. –Слушай, у меня никого, дороже тебя, нет, но какая ж ты… Ладно, имей в виду, я не принял его прошение об отставке, он хороший спец — его переманят какие-нибудь… японцы… и хана. Его пристрелить безопаснее, но ты ж не одобришь, да и я его… не знаю, почему все настроены против него, он хороший парень. Я отправлю его в охрану господина Ланя в Сишань. Это, сама понимаешь, временная мера, но пусть передохнет. Там красиво… Ты в Китай полетишь с Гробовщиком. Янли безрезультатно пыталась представить реакцию Полынского на предложение охранять… отца своего главного конкурента. Хорошо, что возраст и болезнь лишили старшего Ланя любого сходства с сыном, а то его мучениям конец придет гораздо быстрее, чем то назначено природой. Еще до свадьбы Янли как-то ездила на его виллу, странную постройку в стиле восьмидесятых, асимметричную, с наклонными террасами и иррационально расположенными лестницами. Там были книги, стояло красное блестящее фортепиано авангардной формы (она немножко побренчала на нем, а господин Лань не оценил), и нежилые комнаты с очень модными интерьерами — их содержали в идеальном порядке, но Янли туда не разрешили войти. Это были комнаты для жены и сыновей. Для мертвой жены и сыновей, которых он оставил на брата. Визит вежливости кончился ехидным замечанием господина Ланя, что за время его отшельничества мир слишком сильно изменился — теперь женщины просят руки своих возлюбленных у их отцов. Янли чувствовала себя осмеянной и надеялась, что старый ублюдок больше никогда не вылезет из своей постмодернистской норы. Вылез. — А Гробовщик-то мне там зачем? — спросила она, оторвавшись от воспоминаний. По квартире потянуло резким запахом специй. — Гроб колотить, мать твою! — Флеша тянуло на скандал, но он держался. — Ну не пущу я вас с Белоснежкой без охраны! — Кого от кого охранять? — фыркнула Янли, но Чендлер об этом умолчал.

***

Через час Яо, отправившись на обед (потому что, будем честны, норму белка нужно набирать не только спермой), с удивлением наткнулся на Лань Сиченя около офисного здания. Он курил, задумчиво глядя в никуда. Это выглядело так красиво, что Яо даже залюбовался, хотя курение осуждал. И совершенно фрейдистски Мэн Яо зацепило воспоминанием о том, что этот рот и руки только что были заняты другим… продолговатым предметом. — Я думал, ты не куришь, — с укором сказал он, припомнив, как они оба шарахались от дымных облаков вокруг Виспера-младшего. Значит, дело дрянь. Ювелир выдохнул струйку дыма. — Нет, обычно нет, но Майлберри Ливс оказал мне гуманитарную помощь. — Что все-таки случилось? Ты готов рассказать? Сичень помолчал. Потом ответил сухо: — Отец возвращается в Шанхай. Кажется, я уже говорил… не помню. — Откуда? Ювелир продолжал говорить с явной неохотой, но, отвечая на вопрос, постепенно распалялся — ситуация его злила. — Из какого-то дацана в горах Сишань. Он в последние годы даже не звонил нам. Зато написал новую книгу о жизни вдали от сыновей. То есть вдали от цивилизации. Дядя настаивает, чтоб я вернулся и встретился с ним. Видимо, чтобы объясниться, где внуки и почему я бросил завод. Дядя тогда тоже был в ярости, а мне до сих пор хочется просить у него разрешения на каждое действие. И тут же — прощения. За то, что сделал всё не так. Это, конечно, неправильно. — А твой брат? Действительно, Ванцзи все время будто бы оставался за скобками. Словно в семье Лань был только один сын — старший. «Нормальный». В каком-то смысле, аутизм и усилившая его симптоматику травма стали для Лань Ванцзи благом — от него отстали с меньшей неохотой. Старшему брату, похоже, приходилось отдуваться за двоих — за себя и за неудавшегося младшего. И за то, что обеспечил этому младшему возможность свалить подальше он родственничков к бойфренду-диссиденту. Ювелир пожал плечами. — Давно списан со счетов. Это очень облегчает ему жизнь. Хотя… не знаю, может, Ванцзи и скучает по ним. Он же этого не говорит, — Лань Сичень снова затянулся сигаретой и вдруг сорвался на взволнованный монолог. — С другой стороны, после смерти мамы отца все равно почти никогда с нами не было. Яо, он нас бросил. Когда я был ребенком, я его просто боготворил, он был… он по-своему великий человек, выдающийся, мне никогда… не достичь его уровня. Я так хотел его одобрения! Хоть в чем-то!.. А он смотрел на нас… вскользь, знаешь, как будто мы ничего не значим, так, пыль под его ногами. Но при этом он всегда был против того, чтобы я сам занимался искусством. Не говорил, почему… И он меня бросил. Почему я должен отчитываться в чем-то перед человеком, которому было на меня плевать двадцать с лишним лет?! Да что двадцать — ему всегда было плевать. Нас растил дядя и его… как объяснить?.. Любовь всей жизни. Я же говорю — мы все безнадежные однолюбы. Яо положил руку ему на плечо. Он мечтал превратиться в одеяло и обернуться вокруг Лань Сиченя, чтобы защитить его от всех этих бед. Почему-то он испытывал укол вины за то, что они не встретились раньше, хотя никоим образом не был в этом виноват. Еще ему хотелось отправиться в прошлое, подружиться с будущим ювелиром где-нибудь в школьные годы, любить его РАНЬШЕ, дольше, сильнее, и тогда, может быть… — Ты не хочешь с ним увидеться? — Не хочу, но… На самом деле, я хочу домой. Я устал жить третьим лишним у Вэй Усяня. Там такая замкнутая экосистема, в которую я не вписываюсь. У меня очень маленькая и очень некрасивая квартира в Шанхае, но она моя. Тихая, пустая. Я люблю туда возвращаться. Жить там, пожалуй, не люблю. — Чуть не предложил тебе переехать ко мне, — проворчал Яо. Третьим лишним он жить устал! Так живи вторым необходимым. Его сильно задело, что Лань Сичень ХОЧЕТ уехать. Пусть на время. Пусть даже на несколько дней — что не оправдано стоимостью и длительностью перелета. Яо приводила в ужас мысль, что между ними будут тысячи километров. Другие штаты, другие страны, океан — как жутко лететь над океаном… А если с той стороны — сколько там государств со своими столицами, своими историями, своими политиками, законами, войнами, протестами, тайга и множество рек… Всюду какая-то жизнь — и, наверное, всюду есть люди, которым мучительно больно отпускать своих возлюбленных. И в тайге, и в пустыне. — Так и сделаю в следующий раз. Но я не буду тебе мешать?.. — Когда он будет? — Яо держал себя в руках все хуже. — Не знаю, но жить в разных странах со своим агентом довольно затруднительно. И билеты стоят страшных денег. — Так это финансовый вопрос? — Нет, конечно. Не только, нет, — он притянул Яо к себе, обнял и уткнулся носом в макушку, пользуясь разницей в росте. — Как все сложно. Прости меня за это. Я не представляю, как перенести все это без тебя, не представляю. Как… как без тебя… Я чувствую твои руки, твои прикосновения, даже когда мы не вместе, знаешь… наверное, я все-таки сошел с ума. Какая успокаивающая мысль! Я же всегда именно этого и боялся. Кажется, в безумии нет ничего страшного. — Не возвращайся туда, — сказал Яо настолько спокойно, насколько мог. Ему хотелось это прокричать. Ему было тревожно, и он не понимал — это гормоны влюбленности звучат в нем воплем расставания с источником удовольствия или ему вправду страшно за будущее любимого в руках его странной семейки. — А виза?.. У меня есть и свои дела в Шанхае. Мне нужно решить… некоторые проблемы с документами, — Лань Сичень осторожно поцеловал его в висок, так, чтобы никто со стороны не видел. — Меня ещё куда-то зовут в жюри, так странно… что я в этом понимаю? Но главное — я не хочу от них бежать, не хочу прятаться. Я взрослый мужчина. Я выбрал себе профессию. Я принял свою ориентацию. Я встретил человека, которого люблю больше жизни. Мне за это не стыдно. И… я хочу им это сказать.Но… знаешь, не так скоро. Я сейчас слишком счастлив, я не хочу возвращаться в это болото. Боюсь, они меня все-таки затянут на дно. — Когда ты туда вернешься, я буду держать тебя за руку, чтобы они тебя не утопили. Мысленно. Но… да, если можно, побудь со мной еще немного. Ты пообедаешь со мной? — Нет, но я поужинаю с тобой, — твердо пообещал ювелир. — И не только.

***

Лань Сичень хотел сказать, что нужно — не мысленно. Хотел сказать — будь со мной там, я хочу привести тебя в резиденцию Лань, в мой — такой чужой и странный — дом, я хочу показать тебя ИМ, я хочу сказать — вот человек, который любит меня так, как я того хочу. И вы ничего с этим не сделаете. Но… Он произнес что-то обыденное, что-то простое, что-то, расходящееся с его истинными желаниями. Он прекрасно понимал, что Яо нужно работать (и Яо уже, попрощавшись быстрым поцелуем, убежал), что он не может сорваться с места и отправиться в далекую даль по одному — еще и не собственному — хотению. Нельзя, в конце концов, беспокоить человека по таким пустякам. Это всего лишь семейная встреча. И ее… пожалуй, все-таки можно отложить.

***

— Господин Лань, если у вас роман с моим сыном, это все еще не дает вам права курить под табличкой «курить запрещено». — Извините, госпожа Мэн. Мэн Ши, сегодня одетая в травянисто-зеленый костюм и такого же цвета пальто, посмотрела на него сочувственно, но ничего не сказала. Сичень подумал, что Яо и вправду очень на нее похож — особенно этим пронзительным взглядом, под которым срочно хочется стать лучше всех, лишь бы не вызвать разочарования. Лань Сичень иногда хотел вернуться домой только для того, чтобы передохнуть от непомерных требований к самому себе. Дядиной муштре можно противостоять. Это легко. Чувству своей неполноценности — невыносимо трудно. Он понимал, что все эти прекрасные люди не хотят от него ничего сверхъестественного. Наоборот — они сочувствовали ему, принимали его, ценили, но… Но они были слишком хорошими, слишком хорошими. А он нет. *** Вечером Яо решил, что его аскетичная квартира напрочь лишена всего романтического. По пути с работы он купил букет цветов, поставил дома в высокий стакан, хотя выглядело это безвкусно. Где там пластиковые бутылки Майлберри Ливса? Тоже неплохой вариант. Достал чайный сервиз, теперь некомплектный и пострадавший несколько дней назад. Заварил чай. Заказал еду, внутренне веселясь, что для любовного ужина состав, преимущественно вегетарианский и «фитнес», странноват. До чего он дошел с этим человеком с его странными вкусами. Подумал, докинул в заказ пасту с креветками и десерт — себе, а то помереть можно при таком калораже. Глядишь, и Лань Сичень стащит с чизкейка ягодку… Поставил на стол свечи — пора, пора хоть как-то встать на рельсы стереотипов! Перестелил постельное белье на ярко-красное, почему-то вспомнил, что красный цвет в китайской традиции — свадебный. Господи, какие глупости. Оставалось дождаться Лань Сиченя. Но дождался он сообщения, которое перечитал четыре раза, не веря своим глазам. Когда он попытался позвонить, чтобы выяснить хоть что-то подробнее, абонент оказался недоступен. «Пожалуйста, перезвоните позднее», — сказал ему безэмоциональный механический голос.