Пластиковые пионы

Но ты, кто в мире мне всего ценней, — Сокровище мое, отрада взору, — По ком тоскую день и ночь сильней, Тебя оставил я доступным вору. Уильям Шекспир, в пер. М.И. Чайковского

— Мо, тут такое дело… я ждал Сиченя, а он срочно улетел домой, и… и… — И вам нужна чья-то поддержка? — участливо спросил антиквар. Он только что пришел домой или, наоборот, куда-то собирался — был при параде, в костюме-тройке. Жилет с вышитыми лилиями, камея у ворота, кольца на каждом пальце; до блеска начищенные ботинки стояли у двери. Яо как-то неудобно стало за пижаму и наброшенный сверху кардиган. — И у меня много еды, — закончил Яо свою фразу. Стрэндж Мо церемонно кивнул. — Хорошо. Я составлю вам компанию за ужином. В остальном, увы, вашего принца не заменю. — Спасибо. Мо шел следом за ним, и Яо, приглашая его «чувствовать себя как дома», осознал, что не убрал разбитый стакан и разбросанные цветы, заметался по комнате — ему показалось, что заметно, заметно, что он не случайно уронил импровизированную вазу, а швырнул ее в стену под влиянием эмоций. Заметно, да — он понял это и по сочувственному взгляду антиквара. Еще только сочувствия ему не хватало. — Ой, черт, тут осколки… я… погоди, я сейчас все уберу. — Я уберу, — Мо поймал его под локоть и заставил сесть на кровать — Позвольте вам помочь. — Да ну… — Я уберу, мистер Мэн, — с нажимом повторил антиквар, впиваясь ему в руку своими разрисованными черно-зелеными когтями. — Напоминаю, что я работал не только в морге, но и уборщиком в хосписе, потом в доме престарелых. Умирающие цветы и стекла — это не самое сложное в жизни, мой дорогой. Мне нетрудно. Цветы и стекла. Яо, повинуясь напору Мо, закрыл глаза. Именно так он назвал бы роман о них с Лань Сиченем. Цветы и стекла. Пластиковые пионы и осколки. Прямо сейчас это были осколки сердца Яо. Он собирался собраться — как забавно — чуть позже. Завтра после полудня. У него есть несколько часов на страдания и сон, а после он наденет клетчатый пиджак… нет, клетчатый костюм, пусть это будет экстравагантно, он может себе позволить! Итак, он наденет клетчатый костюм, что-то неброское из украшений, кроссовки Balenciaga, белую рубашку, на которую он непременно капнет соусом или кофе, желтый платок, скрывающий еще заметные синяки на шее, — и в таком виде он пойдет быть учтивым, вежливым, эффективным, амбициозным, этичным, организованным, предупредительным, строгим и правильным во всем. Бесчувственным человеком с миллионом профессиональных улыбок и абсолютной памятью. Здравствуйте, я к вашим услугам. И к вашим, и к вашим, и к вашим тоже. А сейчас он был дураком, позволившим себе поверить в чудеса. Что он называл прежде «долгосрочными отношениями»? То, что занимало больше пары ночей? Почему он решил, что на сей раз будет иначе — потому что их связывает контракт? Это контракт не на любовь. Яо понимал, что говорит в нем боль, но он прислушивался к ее отравленным речам. Этот фонтан крови и слез бьет из того места, где он слаб. А его слабость — страх быть брошенным. Только и всего. Именно поэтому… — Подождите меня одну минутку, — прозвучало над головой. …именно поэтому он ни к кому по-настоящему не привязывался. Стук каблуков, захлопнулась и снова открылась дверь. Мо вернулся с вазой, узкой, длинной, из черного стекла с вкраплениями фольги, налил в неё воды, поставил обратно потрепанный букет. Потом куда-то делось несколько минут, и вдруг Яо обнаружил, что его очень спокойно, аккуратно, сдержанно обнимают. Он вяло запротестовал: — Мо, ну я же не настолько… — Тихо. — Серьёзно, штатная ситуация, никакой трагедии в ней… — Тихо, я сказал. И Яо сдался, позволив Мо просто сидеть, обхватив его руками. Несмотря на близкий контакт, была между ними какая-то дистанция, как между клиентом и психотерапевтом. Как существо глубоко капиталистическое, Яо ощутил потребность выписать Мо чек за объятия. Но, кажется, вот это — придти к человеку, расстроенному не по твоей вине, прибраться и утешать его — и называется дружбой. — Я так его ждал, — пробубнил он в костлявое плечо антиквара. — Так ждал! — Я вижу, что вы очень готовились к встрече, — осторожно ответил тот. — Я не про сегодня! Я про всю жизнь!.. — О, ну вы неплохо проводили время в ожидании, — иронично заметил Мо. — Простите, это было неуместно. Ангел мой, все будет хорошо, впереди отвратительно длинная и невыносимо счастливая жизнь, вот увидите. Вам еще надоест! Вы еще захотите драмы! Учитывая количество его бывших и случайных, «я ждал его всю жизнь» прозвучало действительно глупо. И — верно, слишком драматично. Но он и вправду втайне ждал своего человека, особенного человека, странного, бередящего его раны, способного столкнуть Мэн Яо-профессионала, такого правильного, такого осознанного, с другим Мэн Яо — чувствительным, нервным, ревнивым, но и страстным, и нежным, с кривой улыбкой лисицы-оборотня. Ждал Лань Сиченя не как сексуального партнера, а как СМЫСЛ, как встречу с истинным собой. Он ждал его, как ждут любовь. Яо вздохнул и еще минут десять сидел, обнимаясь с Мо и удивляясь тому, как давно никто, кроме матери, не обнимал его просто так, крепко, долго и… просто. Мэн Ши, впрочем, обычно скупа на ласку. И он много лет не взаимодействовал с мужчинами физически без сексуального или романтического подтекста. Постепенно комок в его груди рассосался, глаза перестало щипать, дыхание выровнялось, а руки и спина затекли от неподвижной позы. — Лучше? — спросил его антиквар. — Да, — с удивлением признал Яо. — Ты точно работал уборщиком? — Людям все равно, кто перед ними, когда им больно, а впереди — врата Аида, — уклончиво ответил Мо. — Но, мой милый, мы-то обойдемся без этого старого перечника, владыки царства мертвых, правда? Ваш экзотический цветок включит телефон во время пересадки, ситуация прояснится, и все время, которое покажется вам вечностью, но пролетит в один миг, вы будете отправлять друг другу послания, полные любви и нежности, и фотографии ваших восхитительных, но оскорбительно живых обнаженных тел, как, я слышал, принято у разлученных возлюбленных. Вам даже не придется полагаться на голубиную почту, потому что изобрели интернет! Разве может быть иначе, друг мой? Мастер слова, антиквар оказался предельно убедителен, и Яо признал, что — нет, не может.

***

— Принцесса, садимся в Благовещенске. Лань Сичень открыл глаза. Он не спал в самолетах, но просто не хотел все это видеть. Все это — и Янли, которая теперь была больше похожа на себя, если у нее еще оставалось какое-то «себя» после пятнадцати лет службы в разведке; и Гробовщика, громилу среднеазиатского происхождения, приставленного к ним в качестве охраны; и вежливо предложенные для развлечения книги, явно подобранные по его вкусу; и пару сендвичей с зерновым хлебом в духе «правильная еда западного человека», которые, синхронно пожав плечами на отказ, разделили между собой его конвоиры. Над ухом резко прозвучал голос Янли: — Где?! Нахрена? Какой — к черту — гребаный — Благовещенск? Как мы сделаем эту блядскую петлю?! «Да что ж ты так орешь», — с раздражением подумал Лань Сичень, нервно прикусывая нижнюю губу. Ну какая из них вышла бы семейная пара, если его акустически ранит ее голос на верхних нотах? Гробовщик устроился на соседнем с ней сиденье. С его габаритами — исключительно мышечными габаритами — он помещался там как-то неуверенно. Лет в двадцать ювелир бы его мускулатуре позавидовал, конечно. — Садимся в Благовещенске, — терпеливо повторил Гробовщик, — переждете у Ван Линцзяо несколько часов, мы организуем транспорт. Сейчас у нас временные трудности. Янли закатила глаза и скандал. — А Лиз… Ван Линцзяо что в Благовещенске делает? А я почему не в курсе?! Лань Сиченю это имя ни о чем не говорило, но Паучью Принцессу оно отчетливо взволновало. Гробовщик тоже слегка завелся и бросил ей с той же интонацией: — А что может делать человек после ожога серной кислотой на поллица? — Что, обязательно жить в Благовещенске? В другие города с ожогами не пускают? — Янли, а что происходит? — вклинился Лань Сичень, хотя побаивался сейчас влезать между спорящими разведчиками. Но если они выкинут его из самолета, это даже хорошо. — Дерьмо происходит! — отрезала она. — Разброд полнейший. — Это я понял еще в Чикаго. Гробовщик ушел и вернулся с металлическим подносом; две рюмки джина или водки — чего-то бесцветного. Теперь ювелира мутило еще и от самого факта наличия алкоголя. Как люди это пьют?! Охранник вручил Янли одну из рюмок, не меняясь в лице. — На, успокойтесь. Не смотрите на меня так. А вы не могли полететь в какой-нибудь другой день-то? Там сейчас какой-то международный форум, правительственные делегации, кто-то изменил маршрут по соображениям безопасности, все на ушах стоят. Нет, мы бы без проблем сейчас вклинились на любой военный аэродром, так с нами гражданский. — Все из-за тебя, — Янли пихнула его локтем. Лань Сичень опешил. Что ОПЯТЬ произошло из-за него? Сдвиг литосферных плит? Извержение вулкана? Третья мировая? — А… а я сам разве… — А Игнатьево — ближайший аэропорт из возможных, — Гробовщик все еще пытался говорить спокойно, но это не возымело должного результата. — Нихрена себе ближайший! — взорвалась Янли, которую эта ситуация буквально взбесила. — Две с лишним тысячи километров! Сутки ехать! Чтоб тебе до унитаза с диареей столько бежать. Чтоб тебе потрахаться через столько лет, сколько километров между Благовещенском и Шанхаем! В стране четыреста гребаных аэродромов! Четыреста, сука, аэродромов! Как нас Чикаго О’Хара, сука, во вражеском государстве без вопросов принимал, а ни один из четырехсот аэродромов любимой — нахер — родины нас, значит, не принимает?! У вас там все мозги в одну жопу слиплись, вы договориться нормально не можете без меня?! Опять всё Янли, да? Лань Сиченю очень хотелось сделать ей замечание, но делать замечание человеку, который фактически его похитил, угрожая кровопролитием, он счел несколько… неразумным. — Нет, ваше высочество, мы можем приземлиться в Пхеньяне, вам там будут рады, но не в том смысле, в котором хотелось бы. Хотите, напишу фанфик про вас и госпожу Ким Ё Чжон? Янли остывала быстро, но Лань Сичень все еще прокручивал в голове формулировки, которыми она пользовалась, распекая подчиненного. Ему хотелось помыться в хлорке. Пожалуй, обсуждать с ней когда-то Бодлера и классическую китайскую поэзию было не лучшим выбором. Кажется, это ощущение и называется культурным шоком. Теперь она, переведя дыхание, все же поддержала шутку Гробовщика: — Ага, лесбийский дабкон, мать твою. Братец Лань, куда ты хочешь, в Россию или в Северную Корею? — Из России еще можно сбежать, — осторожно сказал ювелир. Он никогда прежде не видел, как Янли общается с нижестоящими «пауками», и теперь с удивлением понял, что они ее не боятся — хотя Чендлер, по его воспоминаниям, сестру опасался с трехлетнего возраста. О жестоких (но справедливых, но ее же словам) выходках Паучьей Принцессы во времена учебы до сих пор ходили легенды. Но ругань не выбила «паука» из колеи, не довела до слез, он не пошел немедленно стреляться, как, по представлениям Лань Сиченя, поступают военные, допустившие серьезную ошибку или разгневавшие командование. Он продолжил сидеть рядом с ними, попивать крепкое и бесцветное, шутить шутки, и даже чокнулся с Янли, когда она сказала: — А, тогда в Северную Корею, не хватало еще, чтобы он от меня сбежал. «Красные пауки» вселяли ужас во всех, кто их не знал близко. С другой стороны, он успел убедиться и в том, что легкомыслие паучихиных отпрысков — такая же маска, как их смертоносность и неуязвимость. Какие же они на самом деле? Сам он — знал ли их когда-нибудь по-настоящему, своих единственных друзей? Будто бы там, тогда, много лет назад — в резиденции Лань, на набережной Вайтань, в шанхайском океанариуме и в его унылой квартирке в несостоявшуюся брачную ночь была совершенно другая женщина. Нет, были другие женщины — потому что все они выглядели, говорили и даже двигались по-разному. Какая из них — настоящая Янли? Он вдруг почувствовал — лишь на мгновение, но мгновение это стало решающим — смутное понимание. Он, в конце концов, и сам скрывался под маской, демонстрируя Яо только самые чистые и яркие свои грани, и те были не так уж хороши. «Драгоценность»? Разве что сломанная, с барахолки, которую стоило бы переделать. Драгоценность… Что было сном — его чикагское счастье или похищение в духе шпионского боевика? — Лиза в курсе, она вас ждет. Очень обрадовалась, спросила, сколько выпивки покупать. — Скажи, что я намерена лететь… ну или ехать… в Шанхай с дичайшего похмелья. Так и скажи! Я в Чикаго ни глотка себе не позволяла. А мы и не в Чикаго-о-о-о-о! — и выпила залпом то, что принес Гробовщик. — О, какая роскошная можжевеловая дрянь. Я у тебя потом конфискую всю бутылку, меня ждет тяжелая неделя. — Лань Янли и с похмелья? Это сколько ж нужно выпить… Лизе весь магазин выносить? — Весь местный ликеро-водочный завод. Только не рябиновую, она меня вообще не берет. — Мне кажется, из вас с вашим Лань Сиченем можно сделать одного нормально пьющего человека. Вас даже чистый спирт не берет, его от запаха сносит… то есть заносит в чужие постели. Лань Сиченем овладело острое, непреодолимое желание выкинуться в иллюминатор без парашюта. Он понимал, что его жизнь проходит на виду у китайской разведки и почти всегда оттеснял это обстоятельство куда-то в сторону. Это знание было постоянным фоном каждого дня… каждой минуты каждого дня. Но сама мысль о том, что на глазах незнакомцев, осуждающих и презирающих его, он целовал хрупкие пальцы Яо, отводил пряди волос с его гладкого лба, говорил ему слова любви — и какой-нибудь безликий шпион слушал все это, погружаясь с холодностью профессионала в жизнь других… в личное, хрупкое, существовавшее только для двоих влюбленных… — Да вы-то откуда знаете… — сказал он, сдерживая тошноту. — Все знают, господин Лань. Скажите спасибо, что мы этим никогда не пользовались. — Да как это не пользовались, — прошипела Янли, но объяснения дать отказалась. — А у Лизхен, может, что-то покрепче сорока градусов есть?..

***

— Ой, вы извините, квартира там… не любовное гнездышко. — Забей, Лизхен, мы и похуже видали. «Ты за себя говори», — подумал Лань Сичень, который «похуже» видал только собственную квартиру, и то признавал, что вся пыль там — его собственная, личная, персональная. Должно же быть у человека что-то свое! Вот, например, пыль и хлам, который по большей части пошел в дело, а по еще большей — в коробки с надписями «металл», «застежки», «пластик», «разобрать», «разобрать-2» и «разобрать-3». Ван Линцзяо нервно поправила пряди, закрывавшие половину лица, хотя ожоги все равно были прекрасно видны, как и затянутый бельмом глаз под татуированной бровью. Линия роста волос выглядела неровной — по вине все тех же ожогов, а ресницы сохранились только на здоровом глазу, зато — накрашенные. Лань Сичень подумал, что она все еще… нет, это было не то слово. Что она ВОПРЕКИ очень красива. Янли успела ввести его в курс дела. Линцзяо была завербованной «пауками» дорогой проституткой. Ее красотой пользовалась и китайская разведка, и те, кого назначали «целями», неважно, в интересах госбезопасности или для утех — Ван Линцзяо оставалась просто эффектной вещью до тех пор, пока ревнивый любовник, чья смерть затем стала полезнее жизни, не плеснул в нее кислотой. Теперь она была испорченной вещью. Тем временем Лизхен, как ее называла Янли, перестала терзать свои волосы и щелкнула длинными, как птичьи когти, ярко-алыми ногтями. На одном пальце коготь отсутствовал, видимо, сломала и еще не успела посетить маникюрный салон. — Я вообще-то этажом ниже живу, а это… для гостей города… Я вам там пельмешек оставила, только разогреть, салатик, пирожков, вы же с дороги, устали… ну, и выпить, расслабиться. Он тут же переключился на мысли о том, как она готовила с таким экстремальным маникюром и одним зрячим глазом. Женщины все-таки и вправду сильнее мужчин. — Если он выпьет, тут никто не расслабится, — буркнула Янли, забирая ключи у бывшей «медовой ловушки». — Так что лучше выпью я. Ван Линцзяо со знанием дела протянула «о-о-о-о-о!», и Лань Сичень понял, что его приняли за социально опасного алкоголика. — А сигарет у вас не найдется? — поинтересовался он. Вдруг тут all inclusive. — Если поцелуешь меня, красавчик, получишь сигаретку, — кокетливо улыбнулась Лизхен, но он смутился и отказался. Янли мстительно захохотала.

***

Но во сне, до самого утра, Яо ловил белую шелковую ленту, а она трепетала на ветру, обвивала его пальцы, неизменно ускользала из рук. К чему бы это, подумал он, просыпаясь.