Пластиковые пионы

Обстановка, бедная и неряшливая, веселья не добавляла. Когда-то Чендлер сказал Лань Сиченю, что намеренно выбирает самые жуткие квартиры для конспирации — хозяевам и соседям обычно плевать, что там происходит. Выцветшие бумажные обои с абстрактными рисунками, простая мебель, лакированная, но ободранная и поцарапанная — шкаф с перекошенной дверцей, тумбочка с вынутыми ящиками… На кухню Лань Сичень заглядывать не стал. Повесил пальто в прихожей, подумал, стоит ли разуваться, но у него устали ноги в обуви. В ванной капал кран, на плитке виднелись ржавые потеки. Горячая вода почти сравнялась с холодной по температуре. Он умылся холодной, чтобы освежиться, провел влажными ладонями по волосам, снова собрал их в хвост, потом вернулся в комнату, где Янли сидела, закинув ногу на ногу, на краю узкой кровати, застеленной розовым синтетическим покрывалом с длинным ворсом. На полу был ковер. Ювелир подумал, что не удивился бы кровавому пятну на этом ковре. Знаем мы эти конспиративные квартиры. Судя по звукам, на кухне кипел электрический чайник. — Янли, пообещай мне, пожалуйста, что Яо будет в порядке. — Да нахер он мне нужен-то теперь? Дело сделано. Ох, черт, меня вырубает, — сказала она; тон у нее был то ли примирительный, то ли извиняющийся. — Не могу спать в самолётах, держу их в воздухе силой своего ужаса. Ты как? — Так же. Приляг, отдохни. Лань Сичень преуменьшал. Его не просто «так же вырубало», у него кружилась голова, мир плыл перед глазами, он с трудом удерживал фокус — то ли от усталости, то ли от пережитого шока. Ему не пришел в голову вариант «голод». Физически ему очень хотелось лечь и не вставать несколько лет. Но у него отлегло от сердца. Яо в безопасности. Это главное. А он как-нибудь… Все на мгновение потемнело и расцвело тусклыми красками вновь. Он прислонился к шкафу, увидел в зеркале свое отражение — краше в гроб кладут, как говорится. — Тут всего одна кровать, — заметила она. — Мать твою, Белоснежка! Ты ж сейчас в обморок грохнешься. Тебе, может, чаю с сахаром? Там еда есть. — Чай с сахаром — это преступление, Янли. Я в порядке, как-нибудь переживу. — Тогда хотя бы поспи. Я тебя разбужу, когда будет транспорт. — Как мужчина, я должен уступить тебе кровать. — Как кто? — фыркнула Паучья Принцесса. Ну конечно. Как будто его еще можно задеть сомнениями в мужественности. «Мимо, Янли!» — подумал он, демонстративно стряхнул на нее капли воды со своих мокрых рук и просто лег рядом. Ворс покрывала был отвратителен — колючий даже через одежду, скользкий, будто стеклянный. — До-ро-га-я, это не остроумно, — заметил он, глядя на нее теперь снизу вверх. — Мы тут, между прочим, и вдвоём поместимся. Раз уж я в твоих глазах не мужчина, хотя и все ещё твой муж, проблемы я не вижу. Янли не стала с ним спорить, но, устраиваясь поудобнее, под скрип кровати чуть не спихнула его на пол. — Убери от меня свои острые коленки! — буркнула она. — О, а раньше ты лезла мне на коленки при любом удобном случае! — Ой, заткнись. Я не виновата, что в тебе столько костей. Лань Сичень понял, наконец, что она системно бьет его по болевым точкам. Еще бы она их не знала! До главной его слабости — Яо — она во время полета дотянуться не могла, а теперь угрозы не имели смысла, Лань Сичень был рядом с ней в какой-то чудовищной норе в Благовещенске, без денег, без документов. Юридически он нелегальный мигрант — местные его просто вышвырнут в Китай при попытке к бегству. К тому же в Благовещенске одна из ставок «Красных пауков», у них здесь гнездо. Ему некуда бежать. Ей нечего дергаться по пустякам. Все, что ей остается — попинывать его по незащищенным местам ради развлечения, из мелочности. В конце концов, она вербовщица, и, по слухам, высококлассная — Паучиха очень гордилась кадровой политикой «Красных пауков», растянувших сети по всему миру благодаря Янли. Он надеялся, что еще даст ей сдачи, но подводило нежелание причинять боль кому бы то ни было, даже женщине, угрожавшей убить Яо. Но он же сделал то, чего она хотела. Теперь еще немного потерпеть и… Лань Сичень считал себя слабым, завистливым, ревнивым, трусливым и лживым человеком, так что подорвать его самооценку было непросто — нечего там подрывать; но он очень редко испытывал по отношению к кому-то ненависть, а то отвращение к ней, что захлестнуло его при встрече, теперь развеялось. Бледная, уставшая, растрепанная девочка, лишь по приказу оказавшаяся на одной подлодке с мужчиной, который ее когда-то ранил. Лань Сиченю стало ее жаль — и стыдно за себя. Будь он посговорчивее с дядей, не устраивай он очередной подростковый бунт с телефонными истериками, ей бы не пришлось… Никому бы не пришлось. — А если б я набрал вес, ты бы сказала, что я жирный и ты на кровати не помещаешься из-за меня. — Я бы этого не сказала, — что-то в ее голосе неуловимо изменилось. — И чтобы набрать вес, нужно есть. Ты за время полёта… — Так меня укачивает, и я устал. Если ты от меня не отстанешь, я не гарантирую, что меня не вырвет. — Чем?.. — Ой, всё. — Аргумент! — зевнула Янли, тут же уснув, как опытный боец — хоть в окопе, хоть под обстрелом, при первой же возможности. Лань Сичень подумал, что слишком хочет спать для того, чтобы уснуть. Перед поездкой в Чикаго у него кончилось снотворное, а он не успел получить новый рецепт и не купил ничего «легкого». Впрочем, ему неплохо спалось с Яо. А сейчас он был так измотан физически и морально, что, похоже, его мозг решил рухнуть в сон исключительно из самосохранения. Лань Сичень не видел снов, спал некрепко и проснулся через пару часов оттого, что у него затекла рука. А рука у него затекла потому, что ею он тихонько обнимал Янли, доверчиво уткнувшуюся носом в его плечо. Точно так же делал Яо. Наверное, это свойство всех миниатюрных людей — искать защиты у тех, кто покрупнее. Даже если защита из них, прямо скажем, ненадежная. Он усмехнулся. Пожалуй, чтобы перестать к нему липнуть так, как она это делала годами, Принцессе нужно переродиться раз тридцать — и то она окажется репейной колючкой в том лесу, куда он пойдет гулять. Быть может, это — то немногое, что присуще ей самой, а не тысяче ее «рабочих» субличностей. Сичень осторожно пошевелился, чтобы принять позу удобнее, но разбудил Янли. Она охнула и резко вскочила. — Ты не подумай! — Чего не думать? — он несколько раз сжал и разжал пальцы, восстанавливая кровообращение. — Что не так? Она отвернулась, сидя на краю постели. — Братец Лань, прекрати. Я ни на что не претендую. — Ты все ещё моя жена, имеешь право претендовать. — Жестоко… «О, попал!» — подумал он и тут же испугался, что попал СЛИШКОМ точно. Но почему-то не мог остановиться: — А разве я тебе больше не нравлюсь, а? — Гребаный ты ублюдок. Да я… — Янли обернулась через плечо и печально усмехнулась. — Я с шестнадцати лет подрочить без мыслей о тебе не могу. Нет, серьёзно, вот буквально в прошлом месяце — дай, думаю, уделю себе время, женщина я или что. Ванну набрала, масла жасмина накапала, маску сделала, только расслабилась, глаза закрыла — опять ты, черт бы тебя побрал. В свитере своем этом в катышках. А на днях… ладно, ладно, тебе мерзко это слушать, я знаю. — Нет. — Почему? — Что? — Почему? — повторила она с нажимом, тем своим странным тоном, который он слышал от нее в несостоявшуюся брачную ночь. — Почему, мать твою, тебе не противно? Ты же должен меня ненавидеть. Тебе же должно быть омерзительно одно мое присутствие! А ты… сука, ты лег со мной в одну постель! — Янли, — он вздохнул. — Диктовать, что я должен чувствовать, ты не будешь. Ни ты, ни кто-либо другой. — Ох, да человек ли ты вообще… Ладно! Отдыхай. Я спущусь к Ван Линцзяо и напьюсь с ней к чертям собачьим. — Янли, это разумно? Нас еще ждет дорога и… — Я протрезвею в любой момент, когда понадобится. У шпионов должны быть сверхспособности. У нас у всех какие-то странные отношения с алкоголем, да? Она ушла. Он закинул руки за голову и посмотрел в потолок. Потолок был оклеен обоями. Они немного пузырились на стыках. Нет, нельзя поддаваться. Нельзя быть как «Пауки», втягиваться в их грязные моральные игры. Он растеряет остатки самоуважения, если будет не просто цапаться с ней от скуки и переживаний, а задевать намеренно. Расшаркиваться с этой сучкой, конечно, не стоит, он из-за нее чуть инфаркт не словил, но… «Прощайте врагам вашим» — откуда это? Что-то знакомое. А они ведь даже и не враги.

***

Они встретились в Шанхайском океанариуме. Лань Сичень долго думал, где уместнее дать Янли ответ — ему хотелось куда-то к воде, хотелось обилия любимого цвета, хотелось спокойствия и романтики, но кафе и рестораны он отмел как неприемлемо вульгарные варианты. Он немного опоздал, прособиравшись, потому что костюм казался ему слишком пафосным, а все остальное — неряшливым. Народу было немного, время раннее, будний день. Янли, непривычно элегантная, в простом черном платье и бежевом жакете, ждала его в туннеле, запрокинув голову — рассматривала акулу-молот, проплывавшую сверху. Лань Сичень вдруг испытал легкую клаустрофобию, осознав, что над ними, удерживаемая прозрачными сводами — огромная масса воды и живых, извивающихся, скользких существ. — Ты похудел, — сказала она вместо приветствия. Он не стал спорить. — Да, немного. — Много. Оставь что-нибудь для меня, а? — Ты меня есть планируешь? — он смущенно улыбнулся. — Обнимать… — Ах, обнимать! Ну, иди сюда, моя милая. Ты была у врача? Янли уткнулась лицом ему в грудь. Вблизи он успел разглядеть, что стрелки у нее снова нарисованы криво — так и не научилась за все эти годы. А в остальном изменилась — повзрослевшая, но уставшая, бледная. Он знал, что Янли долго болела после тяжелой миссии в Иране, ужасно переживал. Странно было видеть ее с длинными осветленными волосами. Лань Сичень подумал, что синий свет, заливающий туннель, его тоже не красит. Еще бы она не проникалась к нему сочувствием! Рыбы эти еще. Зачем он позвал ее именно сюда? Лучше б все-таки в кафе. — Там сказали, что у меня посттравматическое стрессовое расстройство и послер… реактивная депрессия. Прописали таблетки, помогает. Даже удивились, что схема подошла с первого раза. Сказали, что я аномалия, но в хорошем смысле. Рекомендовали пока не браться за ответственную работу, но кто, если не я? Чендлер на себе все тащить не может. Лань Сичень аккуратно погладил ее по спине. — Чендлер сильный. Он справится. — Я тоже сильная, — упрямо сказала она. — Я не допущу, чтобы Чендлер оставался один на один со всем этим дерьмом. Слушай… мне тяжело тянуть время и делать вид, что мы встретились не для серьёзного разговора. Ты получил моё письмо? — Да, получил. Она высвободилась, еле ощутимо коснулась его щеки, но тут же отдернула руку и, отступив на шаг, заговорила серьезным, почти драматическим тоном: — Братец Лань, я приму, если ты откажешь. Раньше все было иначе. Я теперь одна из этих шлюх, «медовых ловушек», и отмыться от этого невозможно. Так было нужно, но я не жду, что ты поймёшь. Может быть, открытое признание от такой женщины, какой я стала… Он сначала не понял, о чем она. Потом догадался. Янли мучило, что она спала с «целью». Какие глупости!.. — Для меня ничего не изменилось, Янли, — с жаром ответил он, вспоминая свои, пусть и единичные, приключения в барах. Ох, если бы она знала! Если бы она знала о той мерзости, которую он нес в своих воспоминаниях — и все еще остаточно ощущал своим телом — и которой ХОТЕЛ… Самое страшное, что она-то действовала по приказу, была законной женой того человека — и корила себя, а Лань Сичень, ее любимый «братец Лань», кинулся в объятия первого встречного мужика, которого не запомнил, на пьяную голову и — абсолютно добровольно. Узнай она это, какой силы было бы ее отвращение? В кого бы он превратился в ее глазах? Но Янли продолжала: — Для меня изменилось. После отправки этого письма я пожалела о своих словах тысячу раз. Как ты сможешь прикасаться ко мне после всей этой грязи, в которую я влезла? Какое я имею право говорить, что люблю тебя, после того, как спала с мужиком, лишь бы подобраться поближе к его секретам? — У вас был приказ. И ты была его женой. — Да, но… может быть, можно было поступить иначе. Можно было не предавать… нас. — Янли, — он снова обнял ее крепко-крепко, поцеловал в макушку, как ребенка. — После великих сражений историки спорят десятилетиями, можно ли было поступить иначе. Что, если б они сдали город? Что, если б они развернули конницу? Но там и тогда люди принимали решения, которые казались им единственно верными. Я никогда не требовал от тебя верности. И ты же понимаешь, что я и сам не невинный мальчик. За что тебе просить у меня прощения? — За то письмо, — прошептала она. Никто не писал ему бумажных писем — только она. И это было самое прекрасное, самое трогательное и самое трагическое письмо в мире. А еще это была надежда. Ее — на счастье, его — на искупление. Одно слово, одно короткое слово, — А что в нем должно было меня оскорбить? — Тебе правда не противно, что я… не вызывает отвращения сама мысль о том, чтобы быть со мной после всего, что я сде… — После всего, через что ты прошла, — поправил он. — Не вижу смысловой разницы. — Нет, не вызывает. — Это значит… — Да, Янли. Да. Еще вчера Сичень хотел ей отказать. Хотел объяснить, что лгал — давно, хронически, безвыходно. Но это означало бы, что она действительно ему противна, а он не мог поступить так с Янли. Она не поймет, она будет считать себя неправильной, недостойной его, тогда как в действительности проблема в нем одном. Острая жалость пронзила ему сердце. Маленькая, встрепанная, как птичка, она прижималась к нему так доверчиво, так мило, и он поражался тем адским безднам, которые лежали перед ней — на пути к нему. Он хотел сказать — все прошло, дорогая, ты пришла, теперь мы вместе, теперь ты дома. Он хотел ее защитить от ужасов, наконец оставшихся позади. А она защитила бы его от темных, мерзких, омерзительных желаний, от потаенной мечты повторить — еще раз — запертую кабинку мужского туалета, спешку, адреналин, горячий шепот, жесткие прикосновения мужских губ, сильные, безжалостные прикосновения, которые… …или ту боль и удушье, скрип кожзама, закушенную до крови, чтоб не орать, губу… Нет, нет, для этого и нужно было сказать одно короткое слово и захлопнуть за собой дверь в мир извращенного влечения. Ванцзи можно — в конце концов, они с Вэй Усянем будто небом предназачены друг другу. Истинная любовь приходит иногда в необычном облике. Остается только смириться. Но он, Лань Сичень, таким быть не имеет права, он старший, он теперь единственный «правильный» наследник клана Лань, ему нельзя подводить семью. Об остальном тогда он не задумывался. О том, что крошка Янли с ее кривыми стрелками и есть тот самый ужас — тоже. — Да, — выдохнула она. Он никогда прежде не видел ее такой счастливой. Его никогда прежде так не целовали. Впрочем, кому было его целовать?.. Впрочем, нет. Целовали. Уже целовали. И тоже Янли — та, предыдущая ее версия.

***

— Это кончилось? — сонно спросила Янли. — Лань-гэгэ, идём домой? — Нет, будет ещё четырнадцатая соната, в программе она последняя, — терпеливо ответил он. Она нежно взяла его под руку и снова уронила голову ему на плечо. Он вздохнул. Конечно, ей, егозе такой, скучно на концерте! И ведь она пошла с ним за компанию, хотя в мире есть тысяча других занятий. Лань Сичень подумал, что в общежитии у него и то было больше личного пространства — Чендлер ему не докучал, они неплохо уживались вместе, пусть их отношения и стали напряжённее после одной драки в мужском туалете. А дома… в резиденции шагу не ступить без дядиного контроля, а выйдешь за порог — там Янли. И все же он не отказывался от её общества, осознавая, что никуда ему не деться. Янли знала его ребёнком, подростком, юношей, знает его страхи и печали, знает его привычки и пристрастия (к счастью, не все), и, зная столько, все равно хочет обвивать руками его предплечье и тихонько целовать в шею… Стоп, что? — Не здесь, — прошептал он, чувствуя, что краснеет. — Ну вот, — вздохнула она, но не подумала отодвинуться. Когда вам двадцать лет, вы ещё полны сил, здоровья и гормональных бурь, необязательно быть гетеросексуалом, чтобы поцелуй в шею от нарядного и вкусно пахнущего юного существа приводил вас в… замешательство. Лань Сичень тосковал по прикосновениям. Не женским, не бережным, не украдкой — но других не было. Им овладела странная смесь возбуждения, страха, обреченности и мучительной нежности, когда они целовались после концерта в саду резиденции Лань, под цветущей вишней, и лепестки падали им в волосы, на плечи… И все было как в кино, даже то, что они притворялись. Она — женщиной, которая могла бы ему нравиться, он — мужчиной, которому нравятся женщины. Он наклонился к ней, обнимал ее голову ладонями. Она поднималась на цыпочках, гладила его спину, сквозь рубашку и пиджак он это чувствовал. Теперь уже нельзя было представить кого-то другого на месте Янли, некого было, а она тянулась к нему с такой страстью и отчаянием, что он почти сдался. …может, он… не… …может, он ошибся? Она устала стоять и потянула Лань Сиченя на ближайшую лавочку, они все целовались в жёлтом свете окон, и он балансировал между тревожным ожиданием и болью человека, который просто слишком долго скучал по ласке. На ней было черное шелковое платье, на ощупь очень… скользкое. Она робко поглаживала его по плечам, по груди, трогала шею, изучая заново его тело — больше не мальчика, не друга по детским играм, а мужчины. И наконец сказала: — Если хочешь, давай попробуем… дальше. — Что? — Лань-гэгэ, если хочешь, можешь взять меня прямо здесь. Я согласна как угодно, где угодно, лишь бы ты… Это была фраза из книги или фильма, не её фраза. Он тогда не знал, что у неё нет СВОЕЙ манеры речи — только для каждой маски отдельная. — Нет, ну зачем так, милая? — он высвободился из её объятий, поправил на себе пиджак, пригладил её волосы и позволил себе надеяться, что она не видит в полумраке, как пылают его щеки. — Куда нам торопиться? — Ладно, — разочарованно откликнулась Янли. Он провел пальцами по своим губам, чтобы стереть следы её помады. Никогда больше — до той жуткой ночи — они не возвращались к вопросу секса и не вспоминали о случившемся. Но почему тогда он не придал значения этому эпизоду? Он же помнил теплый ветреный вечер, лепестки вокруг, влажный запах земли и травы, ребристую спинку скамьи, мягкие, но требовательные губы. Почему же спустя годы его так потрясло желание Янли БЫТЬ С НИМ настолько, насколько он сам боялся быть с другим мужчиной? Потому что списал на юношеское либидо, плавившее их обоих в то лето? Потому что он и Янли — он и СЕСТРЕНКА ЯНЛИ — это было так абсурдно, невероятно и невозможно, что он пропустил случившееся мимо себя, подспудно дав невыполнимое обещание? Потому что она несколько дней назад вознамерилась поиграть в «настоящую девушку» и отчаянно переигрывала, подражая героиням мелодрам? Или потому, что так утопал в своём ужасе после пережитого в клубе, что ухватился за её желание, как за спасительную соломинку, но не подумал о силе, глубине, серьёзности её чувств? Как он может злиться на неё сейчас, какое он имеет право, это же сделал он. Он разбил ей сердце. Теперь ей можно всё. Нет — все, что касается его.

***

— Я потом всю ночь рыдала, — Янли задумчиво вертела пустой стакан. — Думала, он решил, что я шлюха. И больше ко мне не притронется. А пусть бы и вправду решил, я б столько лет не надеялась. А то, знаешь, когда первым тебя трахает мужик, которого тебе убивать надо… ощущения так себе. — Мне не понять, — Ван Линцзяо села ближе, тяжело положила ей голову на плечо, но смотрела куда-то в пустоту или на пыльную люстру с розовыми цветочками. — Я и есть шлюха. И трогали меня все, кому не лень, и трахали все, кроме тебя. — Да я не по девочкам. Хотя с другими мужиками тоже как-то… не знаю. — Ой, вырастешь — разберешься, — хихикнула Лизхен, и какое-то время они просто молчали, ни о чем не думая.

***

Лань Сичень выпал в реальность из спасительного забвения от звуков женских голосов в прихожей. Он прислушался — впрочем, говорили они громко. Зеркало, висящее на дверце шкафа, давало некоторый обзор. Ван Линцзяо держала Янли за руку, как держатся школьные подружки в начальных классах, обещая друг другу всегда-всегда давать списывать математику и никогда-никогда не обращать внимания на дурацких мальчишек. Они говорили на русском, вернее, нетрезвом русском, так что Лань Сичень понимал не все, но сцена давала некоторый простор интерпретации. — Брось все это нафиг, останься! — в голосе Лизхен звучала настоящая мольба. — Откроем с тобой рюмочную! — Давай хотя бы бар. — Но назовём «Рюмочная»! С кем мне тут бухать-то? — Да мы так сопьемся. — Да я и так сопьюсь. — Не смей, — Янли вдруг резко притянула Ван Линцзяо к себе и обхватила за плечи. С этого ракурса Лань Сичень видел её ожоги, вытатуированную бровь над слепым правым глазом. Так… а что… а что там происходит?! При живом-то муже! Он подумал, что, кажется, эти шесть лет Янли времени не теряла.