Пластиковые пионы

— Ну, привет, — Чендлер, стоя на пороге, смерил презрительным взглядом Ванцзи, который, судя по едва наметившейся складке между бровей, всерьез готовился к драке. Они друг друга на дух не переносили, поэтому Вэй Усянь, прибежавший на звуки знакомого голоса, поскорее вклинился между ними. — Убери своего дурака, — прошипел Флеш, которого Лань Ванцзи с его лицом Будды выводил из себя просто своим существованием. — И давай поговорим нормально. — Милый, все в порядке, — Вэй Усянь положил ладонь на плечо супруга, тихонько погладил, успокаивая. — Мы все решим. В другой руке у него была сумка, с которой Лань Сичень приехал в Чикаго. Художник попытался собрать все как можно аккуратнее. Положил книгу, с которой Сичень вернулся перед выставкой. Почему-то подумал, что она важна, хотя, кажется, в резиденции Лань был Камю. Чего там только не было… и куда это их завело? Правильно Паучиха иногда говорила не без иронии — запретить бы все книги. Правда, тогда она сама стала бы главной диссиденткой. — Кажется, все. — Негусто. — Ну, он аскет. Чендлер грустно усмехнулся. Кажется, почти всегда, когда им удавалось побеседовать спокойно, говорили они о каких-то других людях. — Слушай… я хочу сказать… — командир Цзян перевел дыхание; ему было сложно, а тут еще и в дом не пускают. — Считаешь, я тебя ненавижу, да? Художник опустил глаза. Он очень аккуратно подбирал слова, когда дело касалось отношений с родственниками. С «Красными пауками» шутки плохи. — Нет, но… у нас очень разные взгляды на вещи, и я… наверное, мы никогда не сможем… придти к общему знаменателю и… — Ты изменник родины и просто придурок. Но я скучаю. Не отвечай сейчас ничего, слушай, мы в твоих глазах тоже исключительные мрази. — Вы спасли мне жизнь, — без выражения ответил Вэй Усянь. — И Янли я б точно так не назвал. Штампованная фраза. Это всегда хорошо звучит. Детишки Цзян хоть и умные, как черти, но плохо разбираются в оттенках лжи — иначе б Сичень не прикидывался столько лет, что чувства Янли к нему взаимны. Впрочем, гены у него отборные — может, это не «Красные пауки» сплоховали, а кровь его папаши-психопата взяла верх. «Почему я всегда говорю — его отца, а не ИХ отца? Как будто Ванцзи сам по себе от Джеки отпочковался», — подумал художник, слушая взволнованный монолог Флеша. — А меня? — не унимался тот. — И сейчас мы с ней оба поступаем… хреново. Правда, вины в этом нашей нет. Но если что… давай так — если что… я за тебя опять впишусь. Поставлю на кон репутацию, здоровье, хоть жизнь. Ну, ты мой брат. Мы семья. Так в семьях делается. Давай, правда, без инцидентов, но ты знай — мы не чужие люди все-таки. Вэй Усянь молчал. Он прекрасно знал, что и как делается в их семьях. Он ни на секунду не верил в искренность командира Цзяна. Но ему очень хотелось верить. И потому он ответил: — Спасибо. Ванцзи вернулся и протянул Флешу что-то, тускло мерцавшее в узкой, длиннопалой ладони. Чендлер глянул — пара брошей, сильно потрепанных жизнью. — Это что за металлолом? Это тоже нужно взять? Он кивнул, не отводя от командира Цзяна пристального взгляда. — Ладно, только не пялься на меня так. Что-то еще? — Пообещай мне, что он будет в безопасности, — очень тихо сказал Вэй Усянь. Чендлер демонстративно ушел от ответа. — Мы подумаем, как устроить твою выставку на Тайване. У нас есть некоторые связи. Будет скандал, гневные статьи и последнее китайское предупреждение, все, как ты любишь. Мы обещали — мы сделаем, не переживай. — Пообещай мне. — Вэй Усянь, — назидательным тоном произнес Чендлер. — Мы никогда не навредим ему сильнее, чем он сам. Ты знаешь, какой он. — Так не позволяйте ему… — но понял, что его мольба останется без ответа. А его вина — без прощения.

***

Проводив хозяйку квартиры, Янли притащила с кухни эмалированную миску с пирогами и чашку, в которой плавал чайный пакетик. Потом бросила Сиченю зажигалку и пачку сигарет. — Вот, добыла тебе. Его упорно тошнило то ли от перелета, то ли на нервной почве. Он надеялся, что первое, потому что второе в свое время знатно подпортило ему и жизнь, и здоровье. В общем-то, и остатки спортивной формы, заработанной таким безумным трудом и страданиями, он потерял так — в одно из обострений. И привык к себе ТАКОМУ, привык настолько, что даже предпочел бы нынешние кости прошлым мышцам, но… В то же время теперь он был голоден. И как?.. Раньше с этой проблемой отлично справлялся никотин. Он вздохнул, щелкнул зажигалкой, закурил. Отвратительно… хорошо, но отвратительно. Но хорошо. Нехорошо только курить в чужой квартире. — Когда ты понял, что ты гей? — вдруг спросила она, дожевывая четвертый пирог. — Будешь? Я только не понимаю, с чем он, но уже похер, я зверски есть хочу. Я там закусывала, конечно, но как-то не от всей души. — Янли, я не буду пирог неизвестно с чем. А ответ на твой вопрос — когда ты меня впервые поцеловала. — Это было так мерзко? — она подняла на него глаза. — Я теперь виновата?.. — Нет, просто я подумал, что… что это должен быть… ну, парень. Сначала, когда я об этом подумал, все было так… естественно. А потом… потом я дико испугался. Пожалуй, если сказать Янли, что он фантазировал о Чендлере во время их первого поцелуя, от командира Цзяна останутся рожки да ножки. — И все эти годы ты знал, что тебе нужны парни, и водил меня за нос? — Все эти годы я пытался убедить себя в том, что мне все-таки нужна девушка. Янли помолчала. Потом поставила миску с пирогами на лакированную тумбочку, покрытую старой кружевной салфеткой. — Иногда я пытаюсь убедить себя в том, что мне не нужен ты. — Например, когда целуешься с бывшей русской эскортницей? — Бывшей китайской бывшей эскортницей, — поправила Янли. — Что-то меня накрыло. Я к ней… как сказать… Это из-за нас. Из-за меня. Мы не обеспечили должного уровня безопасности и… Мы убили его потом. Распилили! Аха-ха… Нет, я серьезно, мы его на части распилили и выкинули в… как ее? В Сунгари? Человека, который это с ней сделал. Не я, Чендлер. В смысле, не лично Чендлер, а… Я… не могу… не могу убивать людей. Не хочу убивать людей. Даже таких мразей. Но я всец… всц… Да что за слово ублюдочное! Только сейчас Лань Сичень понял, что жена действительно немного пьяна. Если б она не сбилась, он бы даже и не догадался. — Всецело, — подсказал он. — Всецело одобряю. — Но ты угрожала убить Яо. «Ты угрожала убить Яо, и я это буду помнить всегда». Лань Сиченя пугало собственное бессилие. Что сейчас делает Мэн Яо? Который час в Чикаго? О чем он думает, что чувствует теперь, не подозревая, что избежал смерти — и какой ценой!.. Самое ужасное — если ему больно или грустно. Нет-нет, пусть он считает, что все идет своим чередом, займется работой, бодро и решительно ведет деловые переписки, его тонкие девичьи пальцы летают по клавиатуре или порхают над экраном смартфона, пусть на нем будет желтая водолазка, которая ему так идет, потому что это самый очаровательный цвет, и… Ювелир, пока она говорила, совершил страшное: усилием воли подавил ноющую невыносимую тоску по Яо, желание слышать его голос, смотреть ему в глаза, тонуть в океане его безусловной нежности… Да почему!.. Почему все так!.. Он знал, что боль догонит его в самый неподходящий момент. Но не сейчас. Он откусил заусенец на безымянном пальце, неудачно — до крови. Янли, обхватив колено руками, рассуждала: — Для этого и нужен Чендлер. Он может… встать у снайпера за спиной и сказать — пли. Ну, или приказать человеку разрезать другого человека бензопилой на куски. О, но не живьем же!.. Не бледней так. Это было проще свалить на местных. Были там… умельцы… Мы летели с парнем, который это сделал. Я ему не завидую, честно говоря, это дерьмовый опыт. Но он ничего, держится. Шутки шутит. Знаешь, в чем прикол с твоим Яо? Я когда-то не дала застрелить сраного гуаньшаненка. У них же принцип — гуаньшаненка в живых не оставляй. Орала на мать, на Баошань, мол, как можно невиновного-то… было дело… Вот я дура! Ты ведь тогда в него и влюбился, да? Когда он приехал в Шанхай. Но зато тебя удобно шантажировать. Ты ж все сделаешь, лишь бы его тощая задница была цела. Лань Сичень посмотрел в окно, в серую свинцовую хмарь, потому что ему резко захотелось туда ВЫЙТИ. Янли, крошка Янли с криво постриженной челкой и как попало нарисованными стрелками, девочка, с которой он когда-то обсуждал Достоевского (она, конечно, врала, что прочитала) и делил одно мороженое на двоих… Девочка, с которой он впервые поцеловался, девочка, которая впервые поцеловалась с ним, спустя годы буднично, подвернув под себя ногу и поставив на пол чашку с синим узором, рассуждала о вещах, которых он не видел даже в кино. А она не только их видела. Она принимала непосредственное участие — даже если считала, что просто стояла в стороне, храня одобрительное молчание. Когда он дарил ей собственноручно переплетенный перевод стихов Салама Данифа, он не думал, что они по разные стороны баррикад. Он представил, как по ее белой толстовке рассыпаются брызги крови, черной, а не красной, как показали бы в дораме. Какая-то знакомая толстовка. Будто прочитав его мысли, она стащила ее через голову, оставшись в тонкой полосатой майке на голое тело.

***

— Ты не злишься? Почему ты не злишься? — растерянно спросил Вэй Усянь, глядя на Ванцзи в упор, когда Чендлер сухо попрощался и захлопнул за собой дверь. Тот вообще не понял вопроса. — Но он же твой брат. Ты должен быть на его стороне. — На твоей. Художник вздохнул. Невозможный человек. Пустился в объяснения, ощущая ПОТРЕБНОСТЬ объяснить — впрочем, себе, а не мужу. — Да, но… я не уверен, что поступил правильно. Может, мне не стоило… может, я должен был ему сказать… что-то… я не знаю… предупредить, что… но он же, наверное, догадывался… Что я мог для него сделать? Мы стольким ему обязаны! Но… но и ей… и Янли… и всем… Как понять, что правильно?.. Ванцзи, наверное, имел определенную позицию по этому вопросу. Но вместо слов просто утешительно обнял супруга, отчего тому стало еще хуже — он-то считал себя по меньшей мере предателем. Но пока он обнимал Вэй Усяня, тот заметил… — Покажи руку, — твердо сказал художник. Лань Ванцзи резко отстранился от него, отвернулся, но Вэй Усянь оказался быстрее и перехватил его тонкое запястье, задрал рукав. Так и есть — длинная ссадина, явно оставленная ногтями. Этот алый след проходил по руке Ванцзи, но по сердцу его любимого. — Зачем, — простонал Вэй Усянь. — Ну зачем?! Родной мой, милый мой, если ты все же злишься, если тебе больно, тревожно, страшно — вспомни, что мы с тобой одно целое! Сделай что-нибудь со мной, ударь меня, порежь мои работы, выброси что-нибудь к черту, но не причиняй себе боли! Не вреди себе снова, я не могу это… я, я приму это на себя! Ванцзи, разумеется, молчал и смотрел в сторону. Усянь совладал с эмоциями. — Покажи спину, — твердо сказал он. — Вот не надо делать такое лицо, ты всегда сверху, я твою спину, знаешь ли, не вижу! Не покажешь — будешь снизу. Белый лонгслив полетел в сторону, но художник вздохнул с облегчением — ничего нового, только старые шрамы. Больше никаких пропитанных кровью футболок. И все же рецидив!.. Спустя столько времени, из-за него! «Нахрен эту выставку, нахрен Янли, нахрен все, оно того не стоит», — в панике думал Вэй Усянь. Чертовы Лани! Честное слово, только и заняты тем, что пытаются как-нибудь похитрее себе навредить. Но было поздно. Дело и вправду сделано. Лань Ванцзи тем временем опять ушел, вернулся, бросил мужу пилку для ногтей и подал ему, как для поцелуя, свои великолепные, свои невыносимо прекрасные руки. — До мяса, что ли, их тебе пилить, — вздохнул Вэй Усянь. — Так ты и остатками умудрялся… Композитор пожал плечами. Дурацкий семейный жест.

***

— Тебе не жарко? — спросила она. — Мы ж в России, тут национальная идея — отопление. Лань Сичень отказался расставаться с верхним слоем одежды, но тоже решил сменить тему. — Почему вам так срочно нужно, чтобы я встретился с отцом? — Понятия не имею, — Янли потянулась. — Твой дядя говорит загадками. А я человек подневольный. Да-да, любимое объяснение у военных. У нас приказ. Как будто приказ — это непреодолимый гипноз, лишающий воли. Армии пока еще состоят не из лютых мертвецов, повинующихся темным силам. — На ком ответственность — на том, кто отдает приказ, на том, кто держит в руках меч, или… — Или на кузнеце, который этот меч ковал, блин. Лань Сичень, это демагогия, я больше не веду таких разговоров. А ведь это было их основным занятием в резиденции Лань. Ювелир глянул на экран своего смартфона. Зарядки почти не оставалось. А вот время… кажется, полет должен быть короче? Его любимый и такой тревожный агент сойдет с ума от волнения. — Мне нужно написать Яо, что мы задерживаемся, а у меня нет интернета и… и вообще никакой связи, — осторожно сказал он. — Кстати, где могла бы быть пересадка? — А ты туда-то как летел, или у тебя провалы в памяти? — фыркнула Янли. — В Тайбэе, часа четыре. Все равно дорога долгая, не суетись. Связь мы тебе сами вырубили. Ой, не закатывай глаза, ты пойдешь покупать новый телефон, десять поддельных сим-карт, мы все равно все взломаем. Тут дел на пять минут. Ты, небось, не президент России, к которому хрен подберешься. А уж мы бы… не мелочились. — Знаешь, если стать президентом России — единственный способ от вас отвязаться, то я готов рискнуть. Янли, я серьезно, тебе нравится так издеваться надо мной? — Охренеть как нравится, — она покрутила в руках свою толстовку и нашла в кармане телефон. — Я зайду в твой аккаунт и напишу все сама. «Привет, задержка в пути, не волнуйся, у меня все хо-ро-шо…». Добавлять всякие ваши гейские штуки про «люблю, целую»? — Добавлять. — «Люблю, целую, трахнул бы прямо сейчас в форме стюардессы»? — лукаво уточнила Янли. Он нервно рассмеялся. — Тогда тебе придется вести с эротическую переписку с моим любовником еще несколько часов. — К этому я не готова. Тогда просто «люблю». Какая гадость эта ваша… однополая любовь. Чем она отличается от разнополой? — Взаимностью. Эстафета смеха перешла Янли, но Лань Сичень всерьез испугался — прозвучало грубо, а ссориться с ней не стоит. Но, кажется, тучи разошлись, а боевого задора у Принцессы поубавилось. — С-с-с-с-сука, — простонала она. — Отвыкла от того, какая ты ехидная тварь. — Отвык от того, какая ты хабалка. — Так я при тебе ею и не была, мой милый. Смотри! Я такая. Ты же никогда не видел меня настоящей, я же всю жизнь изображала из себя черт знает что, лишь бы ты… хоть бы ты… меня похвалил. Вот теперь краду тебя с любовного ложа, чтобы ты меня возненавидел, и тут играй пай-девочку, не играй — похер. Я не знаю, что они там задумали. Вэй Усянь поставил сотку — которой у него нет, ха! — на то, что ты поддашься на уговоры и устроишь со мной традиционную ячейку общества. Бедный, думает… правильно думает, если честно. Я бы жизнь отдала за то, чтобы мы были вместе. А, это нелогично, да? Тогда… предположим, ногу. Почку! О, оба яичника! Все равно больше не собираюсь их использовать. Или хочешь деток? А толку… По мне — ничего не исправить. Ни тебя, ни меня. Кому-то все равно будет дерьмово в финале. Но сейчас я должна провезти бедного котика в руки папочке. И я это сделаю, сопротивляешься ты или нет. Я через поле битвы тебя без единой царапины протащу, если понадобится. Не было, не было никогда той девочки, подумал Лань Сичень. Только и правда — не резка ли она для женщины, которая так стремилась заслужить его любовь? Разве так поступают с возлюбленными? Разве так с ними говорят? Ничего в ее поведении и речи не выдавало желания ему понравиться, как прежде. Так значит, он и вправду ей не нужен. Тогда что?.. — Я не хочу его видеть. — Тебя спросили? Лань Сичень, тебя спрашивали во всей этой истории только один раз. Я! Я тебя спрашивала, хочешь ли ты на мне жениться. Ты согласился. Какого хрена-то? Какого?! Вот и не устраивай мне тут Учанское восстание. Ты поступил со мной, как трусливая мразь, и продолжай, пожалуйста, ею быть в своих и моих интересах. Лань Сичень обреченно подумал, что «трусливая мразь» в его адрес звучит гораздо привычнее, чем «ты самый прекрасный человек в мире», и не вызывает ни малейшего внутреннего протеста. Он мог бы поспорить с тем, что красив, умен и талантлив. Он решительно опроверг бы предположение о том, что добр и благороден. Но то, что он трус, было абсолютной, безоговорочной истиной. Трус и… Лжец. — Я обещал Яо… — он перевел дыхание; осознание обрушилось на него и придавило к земле, вернее, к скрипучей кровати. — Я… я обещал Яо, что я останусь… я… — Ты чего? — встревожилась Паучья Принцесса. Он закрыл лицо руками. — Янли, я из-за вас солгал Яо, я сказал ему, что побуду с ним подольше, и тут же его бросил! И продолжаю… — А, ну так ты всем все время врешь, ничего нового. Тебе все равно никто не верит. — Но я хотел завязать с этим. Я же… я решил для себя, что я больше не буду лгать! Я люблю его, я хочу быть с ним честным! Я обещал быть с ним честным! Теперь он был близок к тому, чтобы выть от боли у нее на глазах, но в том положении, в которое они сами себя загнали, были и плюсы: ему и вправду не приходилось больше изображать из себя сдержанного благопристойного джентльмена. Янли знала все, а он давно разбазарил по мелочам всякое желание пускать ей пыль в глаза. Пусть видит, что он не заслуживает быть ее идеалом, ее божеством. Пусть разлюбит его наконец. Она так поливает его дерьмом, что дураку понятно — это по любви. — Твоей честности ни один нормальный человек не выдержит, — равнодушно сказала она. — Что ты ему будешь говорить? Что тебя похитила твоя жена — глава самого опасного в КНР разведподразделения? Кто после этого с тобой останется, самоубийца? Ты правдой-то не злоупотребляй. Лань Сичень, лежа на кровати и все так же закрывая лицо руками в полнейшем раздрае, четко понимал, что она права. Никто, никто, никто не решится быть с ним рядом, зная правду. Неприемлемо жестоко посвящать Яо в подробности. Придется быть человеком, который недостоин и волоса на голове Мэн Яо — трусом, лжецом, сволочью. И однажды правда всплывет на поверхность, потому что она из тех субстанций, которые не тонут. Рано или поздно рядом с ним останутся только люди, которые с самого начала все знают. К чему было заводить эти отношения, к чему было давать невыполнимые клятвы, если он все равно, в конечном итоге, вернулся туда, откуда начал? Как легко оказалось разрушить то, что он пытался взрастить в себе, когда Яо обнимал его и шептал слова любви… Вербовщица высшего класса, гребаная манипуляторша — даже когда пьяна, расстроена и устала. Талант не пропьешь! Вот он, решающий удар, после которого можно стать под паучьи знамена. «Ну нет, — Лань Сичень собрался с тем небольшим количеством сил, которое у него еще оставалось. — Нет, мне есть, за что бороться, я это все так просто не оставлю». Правда, из всех средств борьбы у него в арсенале числилась только язвительность, поэтому он еще немножко поругался с Янли, убеждавшей его хотя бы попить чаю. Но, пусть он и ничтожество, пакетированная чайная пыль — это уж ни в какие рамки!..

***

— Братец Лань? — Да? — Ты меня ненавидишь? — Нет, я же тебе сказал. — Я хочу, чтобы ты меня ненавидел. Я… мне так будет легче. Он сделал глоток. Кипяток — это хорошо. Абсолютно не ощущается вкус этого мерзкого пойла. Отвечать ей он не собирался. — Транспорт будет через полчаса, милый.