Пластиковые пионы

— Янли, детка, ты… ты же на ногах не стоишь! Ты можешь остаться здесь, передохнуть. В резиденции Лань ты всегда желанная гостья. «Чего б она на ногах стояла, с такого похмелья», — ядовито подумал Лань Сичень, но ничего не сказал. И ни с кем не поздоровался. С Янли по поводу и без они проругались всю дорогу и под конец даже сами смеялись — мол, сразу видно, давно женаты. Но это утомило не меньше, чем сам путь, часть которого они проделали на машине, и у Лань Сиченя затекли все ноги. Все — ощущалось, что их количественно больше, чем дано природой, и несладко пришлось всему расширенному составу. Тем более, что с его длиной конечностей почти в любом транспорте было неудобно. Хорошо Янли — она кнопка. Он даже слегка умилялся тому, как легко она сворачивается в клубок при любых обстоятельствах и компактно помещается на сиденье. Когда-то он доставал для нее пыльные книги с верхних полок. Их она тоже не читала, просто флиртовала так. Хотела его заботы. Он это понял далеко не сразу. С Лань Циженем она церемонно раскланялась, поулыбалась, потом вытянулась в струнку и отдала честь, как полагается. Генерал отечески усмехнулся. Он выглядел безупречно — неудивительно, что за ним до сих пор табунами бегали женщины, только, видимо, все не те. На нем был белоснежный свитер и брюки со стрелками — оттенка слоновой кости. Это называлось «домашняя одежда». У Лань Сиченя домашней одеждой называлось то, что грозило распасться на фракции в неподходящий момент. — Благодарю, генерал Лань. Мне нужно увидеться с… у меня есть дела. Не хочу обременять вас, полагаю, вам нужно поговорить. Сообщите мне о дальнейших действиях, когда будет… понятно. В гостиной все осталось таким же, каким было в их детстве, и Лань Сичень сейчас особенно тяжело воспринимал неизменность обстановки. Он бывал в резиденции набегами, пил с дядей чай, старался сохранять спокойствие, вежливо отвечал на его вопросы, но у него болели глаза от одних и тех же рисунков на фарфоре, от приевшегося орнамента на обоях, от шелковых ковров, которые, потеряв парадный вид, заменялись своими точными копиями. Он ощущал, что у него в мозгу мозоль от вида ярусной хрустальной люстры, от лепнины над дверями, совершенно не подходившей ни к чему. Завистливая отрыжка европейского барокко и больше ничего. В Чикаго он скучал по этой обстановке, но, оказавшись в ней не по своей воле, орать в голос хотел от того, как давили своей привычностью и ненужностью все эти резные столики, кисти, гардины, старинные вазы, нефритовые пепельницы и оригиналы Ци Байши на стенах. Креветки, креветки, гребаные креветки в рамах. В его комнате такая тоже была. Лучше б он этих креветок с рук А-Яо ел. — Если не учитывать, что дорога у вас вышла тяжелая, выглядишь ты неплохо. — Вот спасибо! — огрызнулся Лань Сичень. — А от жены я комплиментов не дождался. — Комплиментов? От брошенной жены? — генерал присвистнул. — Я рад, что она тебя не придушила. — У меня нет сил ругаться, но, черт побери, я хочу объяснений. Сказать он хотел другое — вы организовали похищение, я буду писать в какой-нибудь комитет по правам человека, если у людей в КНР еще есть права, вы не смеете со мной так поступать, вы взяли и вырвали меня из объятий Мэн Яо просто ради нелепой своей прихоти, просто ради демонстрации власти, вы… Но он физически не мог. Он подумал, что — физически же — даже не в состоянии встать со стула. Он так и остался в пальто, потому что ощущал жуткую слабость. Бесполезно. Сопротивление бесполезно. Он подумал, что спать несколько ночей тоже будет в этом пальто, и уже не от бессилия — а оттого, что это было пальто, подаренное Мэн Яо. Защитный доспех, в котором можно оставаться неуязвимым в битве со всеми разведками мира. — Все просто. Твой отец на несколько дней вернулся в Шанхай. Пока он задержался… по делам. В резиденции он будет через три дня, есть время подготовиться. Все, что от вас с Янли требуется — изобразить перед ним счастливую пару. Смену профессии будешь объяснять сам. И, пожалуйста, без формулировок про «не хочу делать штуки, которые убивают людей». Твой пацифизм звучит как измена родине. — Почему вы мне не сказа… а, вы мне говорили. Простите. О возвращении отца ему говорили десять раз. — Мне нужно, чтобы ты с ним встретился и сделал вид, что у тебя все в порядке. Больше от тебя ничего не требуется. — А потом?.. Генерал Лань помолчал. Даже в его молчании звенело напряжение. — Не будет никакого «потом». Он… через некоторое время ты можешь вернуться к своим… в общем, продолжать позорить семью. — Чем я вам опять не угодил, скажите! — взмолился Лань Сичень. — Я в топе социальных сетей, обо мне пишет Vogue, у меня, в конце концов, есть деньги! Каким еще критериям успешности я должен соответствовать?! — Несколько мировых разведок в курсе, какой «хороший прием» тебе оказывал мальчик из семьи с сомнительной репутацией. Да Мэн Яо и знать не знает, похоже, что у его семьи «сомнительная репутация»! Мэн Ши пахала всю жизнь, как проклятая, чтобы заслужить уважение и обеспечить себе и сыну безбедную жизнь, она образец для подражания со всех сторон и помогает другим… Сомнительная репутация! Но Лань Сичень решил не отпираться и ответил только: — Репутация его семьи меня совершенно не волнует. — Я это понял. А ювелир понял, что элегантно уйти из родительского дома, хлопнув дверью, не получится. — У меня нет ключей, — растерянно сказал он. — Что? — У меня нет ключей от моей квартиры. Они… в багаже, а у меня с собой только телефон, и он разряжен. Вы же меня, черт побери, похитили! Как… как… как какую-то вещь! Лань Цижень скрестил руки на груди и закатил глаза. — Не драматизируй. Можешь остаться в своей комнате в резиденции, пока тебе не привезут твой багаж. Там все так, как было, даже те твои вещи, которые ты не забрал. Пожалуй, они тебе сейчас даже великоваты. «Еще один комментарий о моем весе или размере — и я такой скандал учиню», — подумал Лань Сичень, прекрасно зная, что никакой скандал он опять не учинит. — И да, мальчик мой… посдержаннее в переписке со своим… агентом. Ни одно твое сообщение не уйдет без премодерации. И не рекомендую искать обходные пути. Ты получишь больше свободы, когда мы решим, что это возможно. — Вам нравится, да? В этом же нет никакого смысла, вы все просто… надо мной издеваетесь. — Нет, но это ради твоего же блага.

***

В его комнате тоже ничего не изменилось. Когда-то он отвоевывал свободу устраивать себе нору по вкусу. Шаг за шагом, с кровью, со слезами — внутри, но снаружи — с вежливым тоном голоса, с опущенными в пол глазами, с обещаниями непременно… обязательно… конечно… к четвергу… как скажете… На стенах сохранились театральные афиши и пришпиленные на булавки программки из оперного театра. Репродукции и картины, которые ему нравились в разные годы. Книжный шкаф — сюда из «основной» библиотеки релоцировались те книги, которые он любил. В оригинале — Рильке, Лорка, Достоевский, Толстой, Ганди, Камю. Томик Ма Цзяня стоял во втором ряду. Генерал Лань был не против диссидентской литературы — просто он ее ОСУЖДАЛ. Вообще с возрастом Лань Сичень начал осознавать, каким либеральным было их воспитание, по крайней мере, для потомков военной династии — в сравнении с «Красными Пауками». Наверное, надо все-таки быть благодарнее. Еще здесь был тайник. И Сичень надеялся, что он не разграблен, потому что стрелять сигареты у персонала резиденции было ниже его достоинства, а вот обнаружить заначку — неплохо бы. Появилась связь. Лань Сичень дрожащими руками ткнул в диалог с Яо, прочитал его ответные сообщения — Янли, зараза, ему не сказала, что они есть! И что в них столько нежности — как, как можно быть таким понимающим и бережным? Ювелир прикусил нижнюю губу, чтоб не плакать. За что ему такое счастье — Мэн Яо, чуткий, добрый, ласковый, в какой из прошлых жизней Лань Сиченю довелось пасть жертвой во благо всего человечества, чтобы заслужить такое? Несмотря на предупреждение дяди — да пусть читают, мать их! — Лань Сичень, выйдя из душа и напялив на себя старую футболку и спортивные штаны, сделал несколько селфи на фоне окна и отправил Яо. Ему показалось, что, несмотря на жуткие синяки под глазами и усталый вид, с мокрыми прядями, прилипшими к шее, в мягком свете из окна он выглядит довольно неплохо. Может быть, в определенном смысле даже… сексуально. Он никогда не примерял на себя это слово. Сексуально, он? С его бледностью, слабыми руками, торчащими ребрами, нелепыми волосами, которые просто невозможно нормально подстричь? Но ему вдруг захотелось так думать о себе — думать о себе как о мужчине, который нравится другому мужчине — потому что только так он мог протестовать. Нет, он не согласен быть женатым геем, который тайно сохнет по красивым парням и украдкой трахается с кем попало в клубах, ненавидя себя наутро. Нет. Нет. Даже на пару дней — нет. «Вот видишь, я и правда в Шанхае, это дом моей семьи». «Огромный дом с садом и библиотекой?» — тут же откликнулся Яо. А сколько времени в Чикаго? «Я бы сейчас же променял его на твою уютную квартиру. Любовь моя, не волнуйся! Просто семейная встреча оказалась с жесткими временными рамками. Скоро мы снова будем вместе!» Яо прислал фотографию в ответ — ничего эротического, растрепанная прическа, чуть сползший набок ворот джемпера, только — еще заметные следы недавней страсти на шее. Сичень с острым чувством торжества подумал, что это оставлено его губами и зубами. Как бы то ни было, он победил, он нашел свое счастье и готов за него бороться. Просто нужно… немного отдохнуть. «Я уже скучаю» «И я» Они еще какое-то время перебрасывались маленькими нежными сообщениями, и Лань Сичень мысленно запланировал самый развязный и грязный секстинг на свете, чтобы все эти разведки мира, если им действительно доведется читать их переписку, умерли от зависти. Так их!..

***

Насколько накануне Лань Сичень был настроен на битву, настолько же разбитым и уставшим он чувствовал себя утром. Надо было выползти из комнаты умываться и все такое, но у него не было сил. Поэтому он лежал на кровати, рассматривал то потолок, то дырку на штанине — точно на коленке, а! — и никуда не шел. Потом ему подумалось, что двадцать лет назад на этой же кровати он впервые испытал оргазм. Двадцать лет назад! Он вообще тогда не думал, что спустя годы у него будет какая-то бурная личная жизнь и шпионские страсти. А о чем — или о ком — он тогда думал, когда обнаружил, что и его тело способно испытывать удовольствие, поспешное, постыдное, несерьезное, но все же… Думал ли он о ком-то вообще? Свою ориентацию он осознал позднее. Ему вдруг стало отчаянно жаль себя-подростка. Сейчас Лань Сичень вовсе не был уверен, что все в его жизни идет хорошо. Но непременно бы рассказал этому недотепе, что в его жизни будет человек, который полюбит его — пусть не «таким, какой есть», пусть выдуманный ими обоими образ. Но в объятиях этого человека он — наверное, в чем-то все еще тот несчастный подросток — будет прирученной кипящей лавой. В порыве сентиментальности Сичень написал Яо — «я запутался, какое сейчас у тебя время суток, но это точно время, когда тебя стоило бы зацеловать с ног до головы». «Да, меня пора целовать — девять вечера!» — тут же откликнулся Яо. В дверь постучали. Он открыл. На пороге стояла девушка в голубой униформе персонала резиденции. Он подумал- могла бы служить в разведке. Совершенно не запоминающееся лицо. Но что значит — могла бы? Здесь и горничные с военной подготовкой. — Господин Лань, простите за беспокойство, но я пришла узнать ваши предпочтения. — В… каком… смысле? Лань Сичень подумал, что трактует слово «предпочтения» в довольно вульгарном ключе. Предпочтения? Секс в кладовке. Определенно, кровать, на которой двадцать лет назад он впервые испытал оргазм, вызывала у него странные мысли. — Вы вчера не ужинали, сегодня не спустились к завтраку, — пояснила девушка. — Генерал Лань нанял новый персонал недавно, мы не знаем ваших предпочтений в еде. С нашей стороны было непростительно не подготовиться заранее, однако позвольте исправить эту оплошность. Что нам приготовить для вас? Ювелир смутился. Он только сейчас понял, почему так отвратительно себя чувствует после долгого, пусть и тревожного, сна. — Я… ой, я просто проспал, извините. Я проспал завтрак! Не стоит беспокоиться, я могу… и сам что-то себе приготовить. — Мы здесь работаем для того, чтобы вы не готовили сами, господин Лань. — Какая вы строгая. Тогда… сварите рис или что-то простое. Только не жирное и не сладкое. И не острое. У меня нет каких-то особых требований. Просто… не тратьте на это уйму сил и времени. — Я поняла, господин Лань. Он закрыл за ней дверь поспешнее, чем этого требовали правила хорошего тона, и сел на пол у порога. Потом лег. С этого ракурса было странно смотреть в окно — видно одно только небо. Давно ли в резиденции такой агрессивный персонал? Предыдущие были молчаливы и незримы, как тени. «Яо будет спрашивать, как я спал и ел ли я, — напомнил он себе. — Надо же хоть в чем-то быть честным».

***

— Мам, как я выгляжу? — Не помню, — фыркнула Паучиха. Янли отбросила пудреницу, отвернулась от зеркала и возмущенно посмотрела на мать. Та, в идеальном костюме сложного сливового оттенка, развела руками (на безымянном пальце — перстень в форме паука с тельцем-аметистом): — Я не успеваю привыкнуть к твоим сменам образа! — Так ведь работа такая, генерал Юй, — Янли успокоилась, но материнская язвительность ее всегда болезненно задевала. — Главное, чтоб сын меня узнавал. Хоть не привыкнет к ней, если всякий раз будет видеть какую-то другую женщину — пусть с тем же голосом, с теми же глазами, а лица ее все равно никто запомнить не в силах. В конце концов, она провернула похищение мужа в обмен на эту встречу. Может быть, последнюю.