Пластиковые пионы

Чендлер сидел в машине и не мог повернуть ключи зажигания. Как будто он осуществляет слежку. Почему он так взволнован? Почему это так… что с ним? Они дрались и прежде, когда различие в физических возможностях между ними было не столь значительным. И еще раз — когда оно достигло своего пика. Здесь не было ничего удивительного. И все же командир Цзян вспоминал один эпизод, который пытался запереть где-то в дальней кладовке своей памяти и перестать считать значимым — но не мог. На первом курсе академии Чендлер ещё пытался таскать Сиченя на вечеринки — для социализации. Но все — что в клубах, что в неожиданно пустых родительских квартирах — норовили генеральского племянничка напоить, особенно девчонки, которые, конечно, одобряли мышцы будущего командира Цзяна, но утонченность и неприступность его друга им нравилась гораздо больше. Воистину, нет для женщины привлекательнее мужчины, которому она неинтересна! Так и вышло, что, когда все пошли танцевать, а Флеш решил воспользоваться моментом и поесть от души, рядом с ним мимо стула рухнул Белоснежка, который, судя по отсутствию координации, успел… ну, вероятно, понюхать чью-то рюмку. Ему и такого достаточно. — Ой, я ж просил тебя не пить, дурачина, — Чендлер демонстративно опрокинул в себя шот и протянул ему руку. — Вставай, балда, я соберусь и провожу тебя в общагу. Сичень смотрел на него с пола умоляющими глазами и молчал. — Да ты чего?! — возмутился Чендлер. Он практически не пьянел — та же странная особенность метаболизма была у его родителей (у обоих, по словам Паучихи) и сестры. Но сейчас и сам мог бы промахнуться мима стула; если выпить СТОЛЬКО — конечно, голова пойдет кругом, тем более, хвастаясь своей устойчивостью, он действительно перебрал. Это было слишком даже для него. Хорошо хоть, не забывал закусывать. Закусывать Чендлер, честно говоря, вообще никогда не забывал. Он любил повеселиться с девочками (и мальчиками), но цель на подобных сборищах, не считая налаживания полезных связей, у него была одна: поесть. Он был не из тех любителей спорта, кто гонится за высушенным, жилистым телом, ему важнее были сила и выносливость, а это требовало калорий. К тому же спустя годы он сам признавал, что юношеский жирок ему шел, и в те годы будущий командир Цзян был крепок, свеж, здоров, гладок лицом и прочими частями тела, модно одет, и пусть не красив, но — редкая девица отказалась бы прикорнуть на его широкой груди. Как оказалось, не только девица. Они вернулись в общежитие, на входе усиленно делая вид, что совершенно не пьяны. Чендлеру это удалось с блеском, Сичень тоже держался молодцом, но уже на лестнице запутался в своих бесконечных ногах, споткнулся и был пойман Чендлером за шкирку. Путь по ступеням они преодолевали сложно. Флеш хотел продолжить тусоваться, но, когда доволок Белоснежку до комнаты, понял, что ужасно вымотался. Вымотаешься тут!.. — Ладно, я уже не буду возвращаться, что-то я устал. Он повесил куртку на вешалку, стянул через голову толстовку, остался в майке и джинсах. Сходить в душ? В блоке сейчас никого, должно быть свободно. Сичень, валявшийся на кровати в прострации, вдруг мельком взглянул на него и тут же отвернулся. Чендлер собрал все необходимое и пошел мыться. Только он разделся до трусов, в санузел, плохо стоя на ногах, ввалился его товарищ. Черт, надо ж было закрыть дверь! Флеш понадеялся, что никто при нем блевать не будет, но, кажется, ожидалось представление поинтереснее. По крайней мере, спортивные штаны, в которых этот любитель просторных выношенных шмоток болтался вне учебы, служили ненадежным прикрытием. — Э, да у тебя нехилый стояк, Белоснежка, — усмехнулся Чендлер. — Уж не на меня ли? Все тот же взгляд, все то же молчание. — Ну ты взрослый мальчик, все сам умеешь… иди, разбирайся… эй, тебе помочь, что ли? Дрожащая рука коснулась его лба — может быть, Чендлер был разгорячен алкоголем, но его обожгло это ледяное прикосновение. И, видимо, именно под влиянием выпитого Флеш совершил странное. Вернее, он не совершил ничего. Он не оттолкнул его руку, не высмеял его, не сказал резкого слова — впрочем, он вообще ничего не сказал. Он, как под гипнозом, смотрел на Лань Сиченя, на его блестящие, широко распахнутые глаза, темные настолько, что в них непросто было отделить радужку от зрачка, с ресницами такими длинными, что позавидовала бы любая девчонка. Особенно Янли. Она даже накрасить-то их так не может. Да к черту Янли! Руки Лань Сиченя все так же дрожали, с губ срывались судорожные вздохи. С губ такой великолепной формы, что целовать их — то же самое, что ласкать мраморную статую в музее, но не рановато ли для подобных сравнений? Какие у него холодные пальцы — и как пылает румянец на щеках. Он пьян, он возбужден, он совершенно неадекватен, и по-хорошему нужно бы побрызгать на него ледяной водичкой и оставить разбираться со своей эрекцией в одиночестве… или запнуть обратно в комнату и запереть там, а то еще навернется тут башкой об кафель… Ну, черт возьми, что с ним делать? «Стоп, а я-то что делаю?!» — подумал Чендлер, с ужасом обнаружив собственные ладони под футболкой Белоснежки, ах, какая у него нежная кожа, как у девчонки!.. И собственные губы, касающиеся его губ, правда, пока несерьезно, без этих мерзких игр языками и обменом слюной, которые кажутся другим людям сексуальными. Что вообще такое эта ваша сексуальность? И да, собственное — а чье оно, чужое, что ли, неподконтрольное мозгу? — его бедро ритмично терлось о предмет их нетрезвой беседы. Их сердца бешено колотились — у обоих, хоть и не в такт. «Не-не-не-не-не, я не буду это трогать!» — подумал Чендлер и тут же стащил с друга штаны и белье. — Давай сам, — прошипел он на ухо Лань Сиченю, но тот вместо соответствующих действий поцеловал его в висок, и Чендлер плюнул на все попытки вернуть Белоснежку в сознание. Но, твердо взяв товарища за руку, положил эту его руку на его же член, крепко сжал и произвел достаточное количество движений для достижения… «В целях достижения результатов операции просим выделить нам сумму, включающую в себя расходы…» Наверное, в те годы в него уже проникал гребаный язык бюрократии, по-военному сухая штампованная речь, которой нельзя будет говорить ни о любви, ни о сексе, и своим любовникам и любовницам он будет отдавать приказы сухо и сдержанно. Им это будет нравиться. Они будут просить — жестче. Они все сделают сами. Он будет радоваться возможности поменьше шевелиться. Но тогда… Он же ничего — формально — не сделал, правда? Просто помог другу… в неловкой ситуации. Протянул руку помощи!.. Это же не считается сексом с человеком в беспомощном состоянии? Это же… наоборот… — Сука, — охнул он, стряхивая сперму со своих пальцев. — Ладно, это ненастоящий секс. Потом привел в порядок одежду на Лань Сичене, который то безвольно обвивал руками его шею, то лез целоваться, насильно умыл его ледяной водой, дотащил до комнаты, закинул на кровать и вернулся в душ, чтобы, наконец, помыться. Он справился за пять минут, потому что уже на третьей сосед, вернувшись с вечеринки, забарабанил в дверь с пьяными возмущениями, мол, какого хрена опять занято. Когда он вернулся, друг благополучно спал. Утром Флешу нужно было вставать на занятия раньше, поэтому он, проспав, спешно собрался и убежал, не поинтересовавшись судьбой Сиченя. Но на перемене тот отловил его в мужском туалете, бледный, с жуткими синяками под глазами и очень взволнованный. — Слушай… я… я почти ничего не помню после вчерашнего и… — Ой, блин, не напоминай, забей, я опаздываю, потом поговорим, — пытался выкрутиться Чендлер. Не вышло. Лань Сичень порывисто схватил его за запястье. — Но между нами что-то было, да? — прошептал он с интонацией, в которой мешались ужас и надежда. — Да что ты себе напридумывал, извращенец?! Нельзя, нельзя, нельзя, чтобы он думал, что между ними что-то и вправду произошло! Нельзя, чтобы считал, что Флеш этого хотел… нет, стоп, нельзя, чтобы он считал, чтобы Флеш этого НЕ хотел, а то ведь решит, что насильник, это его вообще убьет, он же многое помнит про своего папашу-мудака… Черт! А если сказать, как есть… он же парень Янли! «Эта сука меня в саду под жасмином прикопает!» — леденея от кошмарного осознания, подумал Чендлер. Он — мамочки! — он же целовался с парнем сестры! Он же… он же… он подрочил парню сестры! Да ладно б еще сестра была нормальная, а не мамкина психопатка с ее «Пурпурным клубом», который кому ни попадя пальцы в крошево ломает и рожи чистит за косой взгляд!.. А что скажет мама, а дед Женьшень, если узнают?! «Испортил хорошего мальчика», — скажут. И не видать тогда ему места главы «Красных пауков»! — Я не… я не напридумывал, мы целовались и… — беспомощный лепет Лань Сиченя взбесил его окончательно. Так и вышло, что Флеш себя накрутил, устроил отвратительную драку, остыл и теперь уже по-настоящему пришёл в отчаяние. Особенно когда из медицинского кабинета академии Лань Сичень («Здравствуйте, извините, мне немного нехорошо, я могу попросить освобождение от занятий на сегодня? Нет, не то чтобы мне сильн… ой, знаете, я присяду на минутку… «) загремел в больницу, где ему диагностировали сотрясение мозга. Он решил действовать на опережение — позвонил матери, попросил встречи с Лань Циженем, отпросился на учебе «по семейным обстоятельствам» и явился пред его грозные очи. Рассказал про алкоголь и драку, но не про ее причину, взял всю вину на себя, извинился. Лань Цижень принял его покаяние сдержанно. Отношения с Лань Сиченем испортились, но ещё держались. — Мы… мы продолжим жить в одной комнате? — спросил Лань Сичень, когда Чендлер вернулся. — А что, боишься меня случайно изнасиловать, извращенец? — буркнул тот, запинывая дорожную сумку под кровать. Ему ответом было молчание. Бывает молчание, представляющее собой тишину. Это молчание было звуком — каким-то тяжелым, сковывающим, свинцовым звуком. — Да ты чего? Сичень в своей характерной манере глянул на него и отвернулся, но Чендлер понял, что в глазах у него стоят слезы. Ох, он же еще и плакса! Сам будущий командир Цзян разучился плакать еще в детстве. Толку-то от слез? Лишняя трата сил. Все так же демонстративно игнорируя его присутствие, Сичень принялся перекладывать канцелярию на столе. Потом начал сосредоточенно протирать стол. Потом шарахнулся в сторону, когда Чендлер утешительно приобнял его за плечи. — Да черт тебя побери! — Флеш наконец догадался, что задел его слишком сильно. — Я ж пошутил. — Считаешь, я… я такой? — Лань Сичень решился нарушить молчание, но голос у него предательски дрожал. — Думаешь, я… — Ой, дурак, что ты опять себе внушил?! — Не трогай меня тогда. — Да ну что ты… — Никогда больше меня не трогай. Да что значит — не трогай? Конечно, они прикасались друг к другу — в детстве дрались (ладно, совсем недавно дрались), обнимались при встрече, хлопали друг друга по плечу, обменивались рукопожатиями. Как не трогать человека, если все перечисленное для вас двоих так же естественно, как дышать?! Неужели между ними теперь стена, которую невозможно преодолеть извинениями и разговором по душам? — Блин, я ж не думал, что ты обидишься, ты чего… — растерянно пробормотал Чендлер, но его друга это не убедило. Он резко отодвинул Флеша, развернулся и вышел, хлопнув дверью. Из коридора донеслись какие-то сдержанные ругательства и извинения, видимо, в запале он на кого-то налетел. Минут через пятнадцать он вернулся и уже светским тоном спросил, как дела дома. Чендлер перестал понимать что-либо, но с наигранной бодростью ответил, что все отлично, и дед Женьшень передает ему привет. Но когда после несостоявшейся «первой брачной ночи» к Чендлеру примчалась взбешенная Янли в чужой толстовке и с требованием объяснить, какого черта он скрыл от неё ориентацию своего «лучшего друга», у командира Цзяна в голове вдруг решился ребус. Все сошлось. Он увидел картину целиком. Взгляды, поцелуи, прикосновения, письма, звонки, история с анализами… ничто из этого не было случайностью. Всё было частями целого. Целого, в которое Флеш не верил, а верил он — или даже веровал, ибо невероятно — в любовь Лань Сиченя и Янли. Он не одобрял выбор сестры. Но считал, что именно этот слабак и рохля любит её, поддерживает, утешает. А значит, им стоит наконец-то быть вместе — после всех страданий, которые Янли перенесла. Может быть, со временем, раз её муж — гражданский и его не убьют на задании, Паучиха даст Янли возможность воспитывать А-Лина. Конечно, Белоснежка с его странностями вряд ли станет хорошим отцом — но, может быть, не станет повторять ошибок своего? И, может быть, получив его в полное свое распоряжение, Янли успокоится. Заживет с ним счастливой жизнью, нарожает выводок длинноногих ланенков с огромными темными глазами, отойдет от управления «Красными пауками»… как можно дальше. Желательно на расстояние пуска межконтинентальной баллистической ракеты. Все могло быть хорошо. Если б только реальность соответствовала представлениям командира Цзяна. Представлениям — но не желаниям, в которых он боялся признаться себе даже сейчас, получив от Лань Сиченя тумаков. Нет, опять не так — оказавшись запредельно близко к нему, почувствовав на себе его тело, услышав тяжелое дыхание. Первый раз со времен одной дурацкой пьянки в академии он был на шаг ближе к тому, чтобы понять, что значит хотеть другого человека, особого человека, которого любишь. Никого из своих многочисленных мужчин и женщин он не хотел — он просто соглашался, потому что этого требовали обстоятельства. Девизом Чендлера было «будешь трахать — не буди», командирское тело было не храмом, а общественным достоянием — проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, смазка в аптечке, аптечка в рюкзаке. Но он не понимал, зачем все это нужно. Он не был уверен, что понял бы с Лань Сиченем. Просто Лань Сичень… Они же тогда ничего не сделали. Между ними ничего не было. Ненастоящий секс. Но Чендлер в глубине души всегда знал, почему не стал избегать физического контакта с ним в душевой общежития после дурацкой вечеринки. Он знал. Чендлер не присутствовал на их свадьбе, сославшись на неотложные дела, Янли обиделась, но почему-то он не хотел этого видеть. Ему было тошно, муторно, неспокойно — казалось бы, не он ли мечтал, чтобы сумасшедшая сестрица наконец-то упала в объятия своего прекрасного принца, тут и сказочке конец? Всю ту чудовищную ночь он беседовал с Паучьей Принцессой, объясняя вновь и вновь, что был преступно слеп. В другую чудовищную ночь, когда убили Цзинь Цзисюаня, она спокойно пила чай, только чашка чуть подрагивала в её руке. Теперь её колотил озноб. Флеш набросил на Янли одеяло, обнял — она редко позволяла. Но сам он с ужасом спрашивал себя — точно ли он оставался в неведении? Или отвергал Белоснежку не от непонимания — что тут может быть неправильно понято — а от изматывающего страха? Самым близким человеком для него всегда была сестра, хоть Паучиха и пыталась развести их по углам — или хотя бы по разным академиям. Пусть он сам и предал ее столько раз, сколько она предала его. Но они были связаны кровью во многих смыслах. И если бы он перешёл дорогу сестре, позволив Лань Сиченю больше — потерял бы и друга, и сестру… и жизнь. Янли бы точно прикопала его под кустом жасмина. А так — лишился только друга. К которому примчался наутро, обнаружил в его квартире полный кавардак, его — небритого, бледного, все с теми же адскими синяками под глазами… и на неловкие объяснения взбесился так, что просто врезал ему по лицу, развернулся и ушёл. В машине минут десять смотрел на окровавленный кулак. Его кровь. Опять. Как тогда. Хорошо, что на сей раз обошлось без крови. Но только вот теперь Чендлер впервые понял, какова на вкус ревность — и у нее-то привкус был кровавый.

***

«Кто откажет главе «Красных пауков»?» — говорила Янли в пятнадцать лет, проигрывая шахматную партию. Кто откажет? Приближался финал, неотвратимый, как в какой-нибудь опере. Кто перережет себе горло мечом в последнем акте? Чендлер закрыл глаза. Слишком много вопросов. Вот, например, когда эта придурочная вернется? Ее вообще ждать?.. *** Он открыл дверь. Уставший, чем-то — ее появлением? — встревоженный. Она подавила в себе желание броситься ему на шею и рыдать до тех пор, пока он не отбросит в сторону свою вежливость и не вышвырнет ее отсюда физически. Она слишком много времени провела рядом с ним, не имя возможности — нет, не имея ПРАВА — прижаться к нему всем телом, обвить его, как ядовитая лиана. Их совместный путь в Шанхай был странствием среди радиоактивного пепла, о котором писал в своей поэме Салам Даниф. — Ты что-то забыла? — Братец Лань, я… — она перевела дыхание. — Ты же не поверил ничему из того, что я говорила в самолете и в Благовещенске? — А ты мне когда-нибудь лгала? — он усмехнулся. — Янли, к чему эти разговоры? Разве ты не пыталась смешать меня с дерьмом из мести или… — Я хотела, чтобы ты меня ненавидел. — Ты это говорила. Странное намерение для женщины, которая всю жизнь пыталась мне понравиться, тебе не кажется? Она подумала, что с разбегу кидается в ледяное озеро. В темное, совершенно черное, как его глаза. В холодное до оторопи, как его восхитительные руки. — Я думала, мне будет не так хреново, — торопливо заговорила она, пытаясь высказать все прежде, чем он прогонит ее взашей, и правильно сделает. — Если мне удастся убедить себя в том, что я тебя презираю, а ты начнешь меня ненавидеть… я думала, мне будет легче. Может быть, я перестала бы считать, что лучше тебя нет никого в мире. Но… но ты даже не оттолкнул меня, ты не оскорбил меня в ответ, ты был со мной так… так добр и… терпелив… и благороден… мать твою, как тебя не любить? Как тебя не любить, если ты такой? Братец Лань, ну ты же мог быть хуже, ты… ну окажись ты хоть раз и вправду дерьмом, ну будь и в самом деле сволочью, ну не мучай ты меня! Мне было больно, мне было адски больно от каждого слова, от каждого тупого мерзкого слова, которое я тебе говорила, потому что… я так боялась, что больно — тебе. Я же ничего не сделала, я же тебя не ранила, правда? Ты ведь не забыл, что ты самый прекрасный человек на свете?! Но там, в Благовещенске… ты был рядом, такой красивый, такой… чужой… и что мне было делать, если любить тебя нельзя, а перестать любить невозможно? Каково мне было, братец Лань?! Ну скажи, пожалуйста, скажи, что ты мне тогда не поверил, пожалуйста!.. Он сделал шаг назад, избегая ее прикосновения. Рука, протянутая к его впалой щеке, зависла в воздухе и пристыженно метнулась назад. — Вот этому концерту я точно не верю. Янли, если ты хочешь, чтобы я достоверно играл с тобой семейную идиллию на глазах у моего отца — я сыграю. И раз дядя и госпожа Юй так волнуются, то и завтра я им повторю то же самое — уж пару часов я тебя потерплю, если после этого я в кратчайшие сроки окажусь рядом с человеком, с которым мне ничего играть не придется. — Стой! — она помешала ему захлопнуть дверь. — Послушай меня. Поверь хотя бы тому, что… все что я делала… все, что я делаю и все, что будет… завтра и… и вообще… все в моей жизни — только ради тебя. Я никогда не причиню тебе… я никогда не сделаю ничего, что для тебя опасно. — Я учту, спасибо, — он аккуратно отцепил ее пальцы от дверного косяка, и разговор был окончен.

***

— Ну ты нахрена к нему ходила-то? — обреченно спросил Чендлер, когда она вернулась и села на пассажирское сиденье, бледная, подозрительно тихая. — Я там заколку забыла. — Ты в ней туда убежала. — Значит, не забыла. «Ой, больная», — подумал командир Цзян и завел машину, наконец.