Пластиковые пионы

Я ловил её между строк И был тихой травы я тише… Марина Мороз

Агент Полынь, Ян Григорьевич Полынский, Сюэ Ян не любил госпожу Лань. И даже, пожалуй, не был в нее влюблен. Госпожой Лань он буквально бредил. Он думал, что неудачный секс охладит его пыл. Ничего подобного. Попробовав (будто умирающий от жажды — воды оазиса) тело женщины, которую прежде ласкал лишь глазами, он уже не мог успокоиться. Он хотел еще. Он хотел НЕ ТАК. Он хотел провести работу над ошибками. Переиграть с отчаянием театральной премьеры событие, которое должно было стать для него триумфальным. Сделать все иначе. Абсолютно все! Как нужно, что нужно делать, если ТАК хочешь женщину? Он подарил бы ей цветы. Он пригласил бы ее в ресторан. Она бы не пошла, она же тогда не пошла… И букетом, наверное, пройдется ему по роже. Полынский мог кого-нибудь убить. Кого угодно. Хоть сравнять с землей целый город, если она захочет — но не представлял, зачем бы ей это понадобилось. Но самое страшное — эта жестокая женщина сначала летела в самолете, а потом вообще застряла на конспиративной квартире в Благовещенске со своим гребаным мужем. Полынский был бисексуален, но осознал это поздно, уже после нескольких «просто экспериментов» с мужчинами. И раз уж он, считавший себя убежденным гетеро, перешел в другой лагерь, кто гарантирует, что стресс и непривычная ситуация не развернут стрелку гейского компаса по направлению к женщинам?.. Ведь Янли любит Лань Сиченя, а мужская физиология вещь незамысловатая… Помнил он, черт побери, эту сиченевскую физиологию во всех габаритных, цветовых и вкусовых подробностях! До сих пор помнил — а сколько лет прошло?! Ланьский ублюдок хоть и гей, но имеет конкурентное преимущество! Полынь хотел биться головой в иллюминатор, когда командир Цзян в своей дурацкой фиолетовой толстовке с лотосом запихал его в гражданский самолет — пересадка в Тайбэе, часа четыре — и, сев рядом, немедленно выдал пачку фруктовых леденцов. — Я не ребенок, — запротестовал Сюэ Ян. — Ты сладкое любишь, — напомнил Чендлер. — Сейчас можно, нагрузки у тебя были дикие. — Да какие?! — Грызи давай. Может, тебе полегчает. И Полынский агрессивно грыз конфеты с химическим вкусом, напоминающим арбуз, дыню и апельсин одновременно, и ощущал себя ребенком, чье необъятное горе пытаются заткнуть дешевой подачкой. Но ему нравилась забота командира Цзяна. Только от нее немного болело неизвестно что — физически нет такого органа в теле, который болит, когда тебя, помоечного пса, наконец-то приводят в тепло. Ему не полегчало.

***

Впервые он увидел госпожу Лань — тогда еще Цзян — на соревнованиях по легкой атлетике между несколькими военными академиями. Та, в которой училась Янли, всегда была аутсайдером, достойным сочувствия и тихих насмешек — но в тот год все изменилось. — Ой, блин, — прошипел его однокашник. — Че мы вообще приперлись… — А что? — заволновался Сюэ Ян, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, пока они поднимались на трибуну. — Да чего… — застонал тот. — Гости-то наши, «Пурпурный клуб» вон, в полном составе. Ты не слышал, что ли? Ну ты дубина глухая. Короче, вон та девка, мелкая которая, на пацана похожа, но не пацан, ты не перепутай, это дочка какой-то большой шишки в разведке, и мамка ее растит себе на смену. И вот она в их вшивой академии вокруг себя сколотила целую шайку. Они друг другу списывать дают, в учебе помогают, на тренировки вместе ходят, и вот говорят, за год у всех дохера достижения и все такое. Но ладно бы это, они еще всяких мажоров щемят, чтоб те, понимаешь, не задирали простых ребят, а особенно девчонок. У них там учился сынок какого-то другого генерала, капе-е-е-ец, че у всех папки генералы… у кого не мамки. И вот он напоил какую-то девку с младшего курса, ну, понял, зачем? И вот эта Янли ему лично пальцы переломала. Ногами. В крошево, реально. Считай, нет рук теперь у человека. А кто ей что скажет?! Их все боятся. Но главное… честно-то… они ж охеренные. Они ж пашут как проклятые без отдыха за эти результаты. Че мы приперлись, Сюэ? Они щас все возьмут медали, все места, толку с ними соревноваться? Сюэ Ян посмотрел, как разминается «мелкая девка, на пацана похожая». На ней была просторная белая футболка и шорты, но ему стало понятно, что все ее крошечное тело состоит из мышц. Худая, но не тощая, скорее атлетичная, лишенная всякого намека на женственность, с обрезанными до линии подбородка волосами, она была сосредоточена или, вероятнее, отрешена — такие выражения лиц рисуют буддам в глубокой медитации. Он подошел ближе. Взглянул на великолепно очерченные икроножные мышцы, оценил осанку, силу и скорость движений. Размявшись, она легла на скамью и закрыла глаза. И тут-то Сюэ Ян увидел, какой у нее нежный, мягкий профиль, маленький нос, красиво изогнутая верхняя губа, выходящая вперед нижней — только бы целовать. Ему было двадцать два, на каникулах он подвизался в наркополиции, куда его пристроил какой-то дальний родственник матери, такой же эмигрант — из Казахстана. Его интересовали клубы, танцы, выпивка; впоследствии он сделает, впрочем, неплохую карьеру и бросит все, когда начнется заварушка с наркотрафиком в США из Ухани, а его завербует Баошань в легендарную группу «Зелень». «Зелень» по наследству от нее получат «Красные пауки», вернее, лично Цзян Янли, которую Баошань уважительно описывала как «бешеную суку». Сюэ Ян пришел в неописуемый восторг, когда узнал о новой командирше — еще не зная, как долго будет набираться смелости, чтобы заговорить с ней. Его тело требовало движения, выбросов адреналина, риска, опасных ситуаций, и — разумеется — секса, торопливого, агрессивного, напористого. Не тогда — тогда он был слишком увлечен соревнованиями — но в ночь после этих самых соревнований, когда, разумеется, все места и медали достались «Пурпурному клубу», он вспомнил, как футболка обрисовала ее маленькую грудь — так, едва заметный намек, неявное обещание. Мало какая фантазия вызывала у него настолько… бешеную, даже мучительную эрекцию. А еще, давая волю рукам, Сюэ Ян вспомнил, как свет ликования заливал ее простое, милое, совершенно обыкновенное лицо, когда кто-то из ее друзей одерживал победу в своем виде спорта. И как она сама, легкая, невесомая, чистая энергия, опережала во всем соперниц. И как после награждения «Пурпурный клуб» всем своим звездным составом подкидывал ее вверх, а она хохотала, как ведьма, и орала — «мы сила!». И как втянула ребят из других команд посоревноваться с ней вместо девочек — пусть все уже устали и расслабились, но и парням она не уступала ни в скорости бега, ни в длине прыжков. В какой-то момент этой неофициальной части соревнований Сюэ Ян оказался рядом с ней и подавил в себе желание обнять за талию, почувствовать под пальцами упругие мышцы вместо обычной женской мягкости. Ему нравились девушки. Ему нравились парни. Ему нравились разные люди. Его либидо хватило бы на десятерых. Но он отдал бы все свое юношеское желание этой девочке из «вшивой академии», где, в общем-то, не должны учиться дети генералов разведки, но зато и за дисциплиной особенно не следят. Он бы позволил его оседлать. О-о-о! Он бы молил ее быть еще жестче, еще ненасытнее. Она сильная — она измотала бы его до смерти, и пускай! Как бы они ожесточенно трахались на облупленном подоконнике, как бы ее голая спина прижималась к холодному стеклу, оставляя на нем следы пота; о, он прижимал бы ее к узкой кровати в общаге только для того, чтобы тут же оказаться снизу, поверженным, так — трофеем в ее битве. Полынский плохо понимал концепцию красоты и вписывал их любовные страсти в довольно унылые декорации — какие были перед глазами. Он не думал, что Янли может хотеть романтики или уюта. В следующий раз Сюэ Ян увидел ее только на следующий год и вновь, любуясь издалека, не попытался даже заговорить. Но после он уединялся в душе, в туалете («ты че там, лысого гоняешь?! А я срать хочу!») или — в редкие моменты — в комнате в общежитии лишь с мыслью о том, что наобещала ему белая, обрисовавшая девичье тело футболка. Это не мешало ему заниматься сексом с другими девушками — и парнями. Это не мешало ему трахаться в клубах с первыми встречными. Это не мешало ему… нет, мешало: у него никогда в жизни не было того, что называется «романтическими отношениями». Он не понимал, зачем это нужно, на кой черт сдались постоянные партнерши, вот эти все мерзкие «моя девушка», «мой парень», подарочки, улыбочки, собственничество. Шли годы, менялись люди под ним или на нем, менялся он сам, буквально, физически, избавившись хирургическим путем от эпикантуса, но к зрелости мчался карикатурным одиноким волком, ни разу в жизни не ходившим с кем-то на свидание с перспективой пообщаться, а не просто переспать. Пока не приехал в Иран. Принимать первый приказ от «бешеной суки». Пока не увидел выжженные осветленные волосы, выбивавшиеся из-под шарфа, и все то же, неизменно неузнаваемое лицо с мягкими, какими-то расплывчатыми чертами. Она его не помнила. Она его не знала. Она адресовала ему еле заметную улыбку — уголками губ. Если б она попросила его оторвать голову Цзинь Цзисюаню голыми руками, он сделал бы это с легкостью. Не потому, что таков приказ — а потому, что этот гребаный павлин, фанфарон, мажор и выпендрежник, дурниной дравший горло на оперной сцене, трогал руками и совал свой уродский член в ЕГО ЖЕНЩИНУ. «Мой парень, моя девушка, собственничество, какие глупости».

***

— А она ничего, эта госпожа Цзинь, — сказал Полынский Гробовщику, иранцу, завербованному «Красными пауками» одним из первых; здесь он был, получается, паучьим старожилом. — Не, не пытайся, — задумчиво откликнулся Гробовщик. Естественно, они пили. Естественно, джин. Полынский уже тогда перестал удивляться умению Гробовщика достать что угодно — хоть из-под земли. Звали его по документам Шамсуддин Билял, и они с Сюэ Яном взаимно не могли выговорить имена друг друга, поэтому использовали только позывные. У Гробовщика была легкая пиромания, поэтому весь их разговор он щелкал зажигалкой. Предыдущим его позывным было Сжигатель, но профиль требовал конкретизации. Он был киллером. И хорошим человеком. К его странностям можно было привыкнуть. Полынь еще не знал, что «пауки» охотно прикармливают фриков. И что он тоже фрик. — Да я и не претендовал… — запротестовал Полынский, и дураку стало бы понятно, что он претендовал, причем уже давно. — Короче, — на лице громилы появилось выражение, которое больше подходило бы школьнице, намеренной посплетничать с подружками. — Есть один мужик… она с ним выросла, вроде как. У нее ж отец погиб, а у тех мать умерла, отец бросил, в общем, детский сад травматиков, ну, все мы не без этого, правда? Так вот… мужик, короче, есть. — Так ведь я, глядишь, не хуже. — Так она его любит. — Любовь с детства — до первого нормального любовника, — назидательно сказал Полынь. Гробовщик одобрительно хмыкнул и добавил: — А кстати, я вот что тебе скажу. Пидорас он, говорят. — В каком смысле? — Да в буквальном. Но я сам не знаю. Ну… вызывает такие подозрения. — Тьфу, — отмахнулся Полынский. — Один раз — не пидорас, да и два, знаешь, случается. — Ну, всякое случается, — согласился иранец. — Ты, кстати, не думай, я человек светский и без этих самых… без предрассудков. Я не осуждаю. У меня сестра, ну… уехали они в нулевом году, так что… Я это к чему. Может, у тебя и есть шансы. Ты ничего такой, но это я объективно говорю, как мужчина мужчине. А она женщина. Им не поймешь, чего надо.

***

А потом она вышла замуж. Она вышла замуж. Она вышла замуж. Она вышла замуж — и уже по-настоящему, не по приказу. И за кого!..

***

Он плохо спал после дороги, приехал в «Дом Отшельника» помятый и унылый. Местечко к веселью не располагало. Жуткая постройка, которую даже не описать, вся какая-то перекошенная, будто изуродованная, словно она помялась, падая с горы. Но какой-то безумец ее такой захотел. Горы тонули в тумане. Март и так выдался омерзительно зябкий, а еще и в горах значительно холоднее… Сюэ Ян плотнее запахнул на себе пальто. В отдалении располагался безнадежно скучный и обшарпанный дом-коробка, словно стеснявшийся своей простоты рядом с авангардным соседом — общежитие персонала. На взгляд Полынского, оба здания были однозначно уродливы. Все было однозначно уродливо. Полынский не особо интересовался достопримечательностями. Вроде тут рядом водопады и монастырь, но какая разница? — Новенький? Офицер Сюэ? Его встретила бодрая дама лет пятидесяти в синей униформе. — Ага, — Полынь протянул руку, которую энергично пожали до хруста. — Кто может меня проинструктировать?.. — Я, — женщина демонстративно поправила на себе форменную куртку. — Покажу общежитие персонала, там пустует сейчас отдельная комната, будешь жить с комфортом. Потом выдам журнал, пароли, бейджик, ключи, прочитаешь инструкции, ничего сложного тут нет. Только имей в виду — он человек тяжелый. Это если официальным языком выражаться. А если по-человечески — скорей бы этот мудак сдох. — Что с ним не так? — Сюэ Ян был заинтригован. Начальница охраны вздохнула и пообещала, что он все поймет сам.

***

Полынский успел на ужин в столовой, где немногочисленный персонал «Дома Отшельника» откровенно скучал и перебрасывался редкими репликами. Им никто не заинтересовался. Еда была простая и не особенно вкусная, почти без соли и специй, но он никогда не стремился к изыскам — лишь бы не голодать. В сумке у него оставалось еще несколько леденцов, подаренных командиром Цзяном. Сюэ Ян их трогательно хранил и решил не злоупотреблять. Пусть лежат на черный день. Связь здесь была плохая. Полынский думал позвонить матери, если она не сменила номер — может, во время отпуска удастся вырваться в Харбин. Как бы то ни было, она все же его мать, а он больше не зловещий наемный убийца, цепной пес Лань Янли, а просто охранник у богатого старика. Да и один там бородатый плут обрадуется возвращению блудного сына — хоть и потому, что будет, кого шпынять и «возвращать к Господу». К Господу так к Господу… Он бы уже давным-давно буквально отправился к Господу, если б проклятый святоша не нарушил заповеди и не выкрал его — физически — у биологического отца. Полынь вдруг увидел пропущенный звонок с неизвестного номера и, пока удивленно пялился на цифры, телефон зазвонил вновь. Он ответил. — Але, Янчик, ты щас умрешь! — прокричала ему в ухо А-Цин сквозь помехи. — У нас такой слив, ты не поверишь… В резиденции Лань такое творилось, такое! Госпожа Лань просто… ой, просто невероятная!.. — Это я и так знаю, — вздохнул Сюэ Ян. — А что было-то?.. — Я на другую линию переключусь, понадежнее, а то мало ли, — А-Цин пропала на минуту, а когда появилась вновь, у Полынского возникло ощущение, что он в каком-то психоделическом фанфике.