Пластиковые пионы

Люстра, сбитая со своего места выстрелом, грохнулась на черный лакированный стол в переговорной и разлетелась в осколки. Один из них царапнул Лань Сиченя по щеке. Он подумал — хоть не в глаз, поморщился от боли и тут же о ней забыл, захваченный безумием событий, но вниз, по шее, на рубашку, побежала тонкая алая струйка. Это была единственная почти белая вещь в его гардеробе. Вот черт. А в чем потом ходить на официальные мероприятия? — Господин Лань, мы можем отбелить вашу рубашку, — все та же безликая сотрудница резиденции возникла у него за спиной. Или это была уже другая? — Я сам застираю, — откликнулся он, не отрывая взгляда от окна. За окном шел дождь. Сиченю просто хотелось лечь и никогда больше не вставать. Где-то в иной временной и сюжетной ветке человек, любивший его жену, еще не добрался до нового пункта назначения, еще не взял в руки телефон, чтобы узнать о произошедшем. У него — того человека — есть еще время спокойной жизни. В резиденции Лань об этом бедняге и подавно никто ничего не знает. В резиденции Лань хватает своих забот. — Если будете стирать в горячей воде, то проще выкинуть, — тихо сказала девушка, не дождалась его реакции, поклонилась и ушла. — Вы тоже из «Цзыдянь»? — крикнул он ей вслед. — Мы все оттуда. Еще бы. Это и по манере речи понятно. Даже его дом не принадлежал больше семье Лань. Здесь всюду серебрились нити паутины, опутывали лепнину, дверные ручки, картинные рамы, свисали с семейных фотопортретов. Везде. В каждом углу. Прочная, как кевлар, эта паутина намертво связала их семьи, и какие же нужны острые когти, чтобы распороть удушающий кокон такой беспощадной любви? И не чудо ли, что в мире, полном демонов-яцукахаги, расцвела иная любовь, которой он сам был свидетелем? Но, кстати… Все так же бессмысленно глядя в окно, он подтянул колени к груди, и плевать, что сидит на полу в единственном приличном костюме — таком же мятом, каким был вынут из сумки. Его не удивило, что девица из персонала вообще никак не реагирует на произошедшее. Ей не положено. А ему? Он чувствовал легкую боль в оцарапанной осколком люстры щеке, чувствовал дикую усталость и опустошенность, невыносимый груз необъяснимой и такой привычной вины. Но главное — теперь он знал, как ощущается дуло пистолета у виска. Ему не понравилось.

***

Он вернулся в переговорную, где генерал Лань в синем полумраке и полном одиночестве теперь сидел за столом и смотрел, не мигая, на осколки некогда прекрасной (по его мнению) и вульгарной (по мнению Лань Сиченя) люстры. На полу осколки эти перемежались лепестками цветов — ваза, стоявшая на столе, тоже пострадала. Под ногами что-то хрустнуло. Цветы и стекла. — Можно, я… останусь пока в своей бывшей комнате? — робко спросил Лань Сичень. Он всегда боялся отрывать дядю от размышлений. Генерал ответил, не отводя взгляда от свидетельства катастрофы: — У тебя здесь нет «бывшей» комнаты. Это твоя комната. Всегда. — Дядя… — Да? — Я… я правда не знал. Я должен был в Благовещенске внимательнее слушать то, что она говорит, может быть, я мог бы… — Не мог бы, Сичень, это их внутренние дела, не слушай госпожу Юй, — Лань Цижень встал и отечески положил руку ему на плечо. — Побудь дома. Скоро и это… все пройдет, Сичень. Подумай, что ты скажешь… ЕМУ. Все должно пройти гладко. Еще несколько часов — и ты будешь свободен. — Простите, — сказал ювелир по привычке, не понимая, за что и почему извиняется. — Что будет с Янли? Лань Цижень тяжело вздохнул и отказался отвечать на этот вопрос.

***

Лань Сичень принял душ, действуя совершенно механически, попытался отстирать кровь с рубашки — не вышло. Ах, черт, холодной же водой!.. Теперь, наверное, нужен пятновыводитель. Тогда завтра, все завтра… Он не хотел, чтобы его одежду трогали эти девицы с военной выправкой, его начинало подташнивать от мысли о приготовленной ими еде. Они держат в руках какую-нибудь шумовку ровно так же бесстрастно, как оружие. Сковородку — как «штуки, которые убивают людей». Лань Сиченю доводилось прикасаться к огнестрельному оружию, и всякий раз после ему хотелось облить себе руки серной кислотой, чтобы вывести любые, любые возможные следы… символические следы… следы металла, который… Хуже того, он потратил несколько лет жизни на профессию, само существование которой противоречило его взглядам, как бы он ни пытался убеждать себя в обратном. Он ненавидел каждый день, проведенный на военном заводе. Каждый час. Каждую секунду. Он считался хорошим инженером. У него был талант. Вернее, имитация таланта. Имитация отношений. Имитация гетеросексуальности. Он обменял жизнь на бездарный спектакль — и останется ли на подмостках еще на один день? Нет, если он будет думать сейчас об этом, у него окончательно поедет крыша, а из резиденции Лань нужно отправиться в объятия Мэн Яо, а не прямиком в клинику неврозов. Однако, когда Яо написал ему что-то вроде «как дела, милый?», ювелир не знал, что ему ответить, а потому предпочел не отвечать. Но, рассеянно повертев в руках телефон, вспомнил кое-что, и воспоминание это огрело его дубиной по голове. Он медленно сел на узкую кровать, снова — еще медленнее — подтянул колени к груди, обхватил руками. Черт бы вас всех побрал… Он обещал Ванцзи послушать наброски к его новому музыкальному произведению. Ванцзи настойчив: если что-то ему пообещать, он не отцепится. Только вот за все это время ни он, ни Вэй Усянь не поинтересовались его судьбой — а ведь прежде его отлучки без предупреждения приводили к скандалам. У их молчания было только одно разумное объяснение. Они знали. Они знали — и не сказали ему, не воспрепятствовали, не намекнули, не сделали ровным счетом ничего, даже той малости, которую может сделать простой человек перед лицом кровавой машины разведки. Чендлер привез вещи. Они их собрали, упаковали, не забыли ни книги, ни бижутерию из магазинчика. Они знали. Они знали. Лань Сичень досчитал до десяти и выдохнул. Когда-то он распрощался с мечтой подарить Яо золотое кольцо, чтобы брат смог уехать к Вэй Усяню, немного обустроиться в Чикаго. Он считал, что поступает правильно, и никогда бы не требовал ничего взамен — даже благодарности. Такие вещи совершают не ради выгоды, их просто делают, потому что того требует братский долг, продиктованный любовью. Но все же… «Ты не хочешь спросить, как у меня дела?» — написал он художнику. Ответ пришел через минуту. Вэй Усянь любил повторять, что в этой жизни есть два тошнотворных слова, которые человек должен научиться говорить, несмотря ни на что — «спасибо» и «прости». В данном случае он использовал второе, что было равносильно признанию вины. Лань Сичень смотрел на это идиотское «прости» и не находил в себе желания продолжить диалог — ни малейшего проблеска. Вернее, у него рука тянулась набрать «пошел ты нахер, мудак», но нельзя же так грубо общаться с человеком, который любит его брата. Кроме того, эти резкие слова вызваны его собственным разочарованием — однако же у ребят могли быть обстоятельства, о которых он не знал, а обидеть кого-то по неведению — слишком просто. Но с полной уверенностью, с полной ясностью, которую дает лишь однозначное знание, вроде того, что дважды два равняется четырем, он сказал себе — внутри семьи у него нет союзников. И он не может рассказать всей правды единственному человеку, которому хотел бы доверять. Но у него больше никого нет. Лишь один человек на свете способен хоть как-то его поддержать, потому что любит его той самой любовью — трепетной, тёплой, бережной, той любовью, которая долготерпит и милосердствует, лишь один человек по какой-то невероятной причине знает, как нужно. И теперь ещё сильнее, чем прежде, Лань Сичень сомневался, что достоин такой безупречной любви, когда судьба Янли скорее трагична, чем туманна. Когда он снова во всем виноват. И еще — Яо был нужен ему физически. Рядом. Не его рассуждения, точные и мудрые, не его взволнованные вопросы, а его запах, звук его смеха, нежность его рук. Возможность уткнуться носом в его макушку, прижимать к себе это хрупкое и гибкое тело, которое так удобно обнимать, держать на коленях, поднимать на руки. Ласкать каждый сантиметр его кожи. Он хотел окунуться в ту невозможную любовь прямо сейчас, видеть лукавую лисью ухмылку и тревожные оленьи глаза, чуть запрокинутую назад голову, беззащитно обнаженную шею… знать, что — можно. Можно его хотя бы поцеловать. Ему было стыдно за себя, за то, что это желание накрыло его вслед за чудовищной трагедией, случившейся из-за него и ДЛЯ него, если верить словам Паучихи, которая, безусловно, знает все лучше всех. Не верить ей? С чего бы? Все очевидно. Все бесполезно. Физиологически гормональный коктейль, бушевавший в его крови после пережитого стресса, был нормален — он это понимал. Человеческое, слишком человеческое — слишком биологическое. Ничего хорошего годы отрицания телесности со всеми ее страданиями и удовольствиями Лань Сиченю не принесли. Но вместе с тем ему хотелось нырнуть с головой в потерянное счастье, в безоблачные — нет, пасмурные, дождливые, но какая разница? речь ведь не о погоде! — чикагские дни, в иллюзию нормальности, в мир, где его висок не холодило дуло пистолета. Была б на свете магия, он преодолел бы эти тысячи километров одним махом хоть на драконе, хоть на мече, как в заклинательских новеллах, чтобы спрятаться под лавиной поцелуев А-Яо… «Прости меня, прости, я попробую помочь тебе потом», — мысленно пообещал он Янли. Пустое. Он не знал, как следует поступить. Только поговорить еще раз и еще с дядей или с Паучихой… когда они будут в подходящем расположении духа. Лучше по телефону. Так он смелее. Но, как извивающуюся болотную гадюку, он давил в себе подлую мысль, что это ОНА СДЕЛАЛА. Что она вырвала его с кровью, с мясом из того теплого, солнечного мира, где его обнимали во сне, прижимаясь губами к шее, где его ухо щекотало дыхание любимого человека, где можно было, опередив его пробуждение, смотреть, как дремота расправляет морщинки на лбу, как трепещут ресницы — такие длинные, прямые, как лучики… Нет, нет, не она, вернее, она, но так было нужно, он же… он же не может злиться на нее. Он решил на нее не злиться. Она тоже считала, что поступает правильно. И, в конце концов, Лань Сичень пребывал в полной уверенности, что его не может убить женщина, которая купила ему чайник и клялась в любви. Ему не было страшно в тот момент, но теперь ему было страшно за нее. И он органически не переносил людей в военной форме — вот тогда адреналин чуть не лишил его сознания. Но люди в форме — в том числе люди в форме, носившие ее только на официальные встречи — преспокойно прохаживались в грязных сапогах и с оружием наперевес по его жизни. Он хотел доказать себе, что у него все еще есть собственная жизнь, отныне не бутафорская, и они ее не отнимут.

***

«Все хорошо, ты занят? Я… не могли бы мы попробовать кое-что дистанционно?» В доме, признанном шедевром модернистской архитектуры Чикаго, но обладающим тонкими стенками и плохой звукоизоляцией, антиквар и блогер Стрендж Мо поперхнулся чаем, потому что у него за стеной из квартиры Яо доносились вопли «а-а-а-а-а-а-а-а-а, сам, он предложил это сам!!!!!!!!!!». Но ему ничего не оставалось, кроме как порадоваться за товарища. Эти живые такие забавные. За них так беспокойно.