Пластиковые пионы

— Ты неправильно играешь. — Покажи, как правильно, Лань-гэгэ, — сладко улыбнулся Яо. У Лань Сиченя заныло сердце. Как ему хотелось коснуться кончиками пальцев уголков этих губ, задержать улыбку, адресованную ему, нежную и ласковую — и, пока не исчезла, узнать, какова она на вкус. Один поцелуй. Только один. Все, о чем он мечтал с того момента, как впервые взглянул на этого юношу — набраться смелости и поцеловать его. А после… Что может быть после? Пощечина? О, кто посмеет ударить одного из нефритов ордена Лань… Взгляд, полный отвращения? Каково это — целовать другого мужчину? И почему случилось так, что никогда прежде он не желал поцеловать другого человека, а теперь неотступно думает о мягких губах Мэн Яо, и ни тренировки, ни медитации не могут уничтожить грязные мысли? В цзинши было прохладно. Скользил мимо еле ощутимый запах сандала. Они сидели рядом, Лань Сичень демонстрировал Яо технику игры на гуцине, и тот не отрывал заинтересованного взгляда от его рук. Но Сичень сам сбился: слишком они близко, слишком… невыносимо. Маленькое розовое ухо с золотой серьгой, длинные ресницы, мягкие, тонкие черты, ямочки на щеках, темные волосы, ниспадающие на грудь и спину… Пахнут они вовсе не мыльным корнем — чем-то сладким, чем-то порочным, фруктовым и пудровым. — Так странно, — Яо вдруг взял его за запястье, повернул руку ладонью вверх. Никто не позволял себе хватать за руки молодого господина Ланя! Все лишь опускали глаза, тушевались, охваченные трепетом, уступали ему дорогу на собрании кланов, осыпали речами, полными лести и лжи… Но тело его, тосковавшее по любви, оставалось нетронутым — даже так, даже невинно. И теперь, зачарованный неожиданностью этого события, его невозможностью, его невероятностью, Лань Сичень не сопротивлялся. Яо тем временем, закрыв глаза, прикоснулся губами к его рукаву несколько раз, все ближе к открытой коже, и, наконец, обжег поцелуем то место, где виднелись синие вены и ощущался пульс. Бешеный пульс. — Так странно, — повторил он, подняв голову; глаза его словно искрились. — Не поймешь, где ткань, а где твоя кожа. Такая нежная… — Нам нельзя, — шепотом ответил ему Лань Сичень. Но он не сказал «нет». Яо улыбнулся — не как прежде, не заискивающе, без тени очарования. Это была хищная ухмылка лисы-оборотня. Привстав, он пересел к Сиченю на колени, прижался к нему, взял лицо в ладони и поцеловал. Сначала — в губы, плотно сомкнутые — нельзя, нельзя, нельзя… Потом — куда-то в шею, под подбородком, чуть ниже уха, возле угла челюсти… и… дразнящее коснулся языком мочки уха… Старший нефрит ордена Лань не ответил ему. Но и через слои шелка — он это понимал — Яо без труда угадал бы, какое воздействие произвели все эти манипуляции. Щеки Сиченя пылали, он не знал, куда деваться от ужаса и смущения, но вот его руки, только недавно столь целомудренно ласкавшие струны гуциня, теперь уже бесстыдно ласкали хрупкую шею Яо, стремились пробраться под одежды. Яо же намотал на палец белую ленту, к которой запрещено прикасаться всем, кроме суженого… нет, суженой! Разве не стоит дождаться, пока старейшины найдут ему невесту? Разве не свадьбы с незнакомкой ждал он все годы молодости, которые стремительно уносились прочь?.. — Ну, скажи, Лань-гэгэ, что хочешь меня, — игриво произнес Мэн Яо, и следующий поцелуй достался ленте; это недозволенное и в то же время интимное взволновало Сиченя сильнее, чем предыдущие игры. — Я ведь вижу, как ты на меня смотришь, как отводишь глаза, чтобы никто не понял… как стремишься прикоснуться ко мне невзначай, передавая чашку или во время поклона… Ты ведь еще девственник, правда? Как и полагается чистейшим нефритам ордена Лань? Не бойся своих желаний, ведь они взаимны, мой прекрасный господин. Я мечтаю о тебе с первой встречи, я каждую ночь представляю, что ты скрываешь под этими голубыми вышитыми шелками… что от меня спрятали эти цветы и облака? Покажешь мне?.. Знаешь ли ты, что делают с мужскими телами такие грезы? Хочешь узнать? — Но нам нельзя, — повторил Лань Сичень, поддаваясь всем его домогательствам. — Я же… я будущий глава клана, моя репутация… — Но никто не узнает. — Все тайное становится явным! — воскликнул он, ничуть не противясь тому, что аккуратные руки Яо совсем уж откровенно трогали его в местах, которые, похоже, думали сейчас вместо «прекрасного господина». — Как же… а вдруг кто-то услышит… что скажет дядя… и все… Ему было жарко, хоть с улицы тянуло вечерней свежестью. Почему они носят на себе столько ткани? Можно же сгореть заживо, если не распустить пояс, если не сбросить верхние одежды… если не отдаться этим шаловливым пальцам… — Я возьму все на себя, — шептал Яо, перемежая слова поцелуями. — Я же сын шлюхи и развратника, гнилая кровь… Я скажу, что опоил тебя, околдовал, принудил… скажу, что взял тебя силой. Моя вина, Лань-гэгэ, только моя! — Но тебя накажут, — он пытался спасти ситуацию, держался из последних сил, когда понял, что уже не только верхние, но и нижние его одежды распахнуты, и коварный соблазнитель нашел себе новую игрушку взамен его шеи и рук. — Я выдержу любое наказание, лишь бы украсть твою невинность. — Тогда возьми меня силой, тогда околдуй меня… И он сдал все крепости, все бастионы, добровольно и с восторгом; белая лента опутала его запястья, не туго, и можно было с лёгкостью освободиться, но он не желал. А желал он узнать, каково это — прижиматься обнажённым телом к телу другого мужчины. Их ложем были разбросанные по полу шелка, дорогие, драгоценные, но — плевать! Они оба смеялись и извинялись, путаясь в длинных волосах, но, когда Яо наклонялся над ним, эта темная завеса скрыла за собой очередное слияние их губ. Целоваться до трещинок, до крови — может быть, никогда больше не доведется… Лань Сичень прошептал: — Я мечтал лишь о твоём поцелуе! — Ты заслуживаешь большего. Он с удовольствием падал в бездну, пылающую вожделением и стыдом. Настойчивые руки, способные вызвать в нем такие фейерверки чувств, он увешал бы золотыми кольцами, волосы, струящиеся теперь, как чёрные змеи, он собирал бы шпильками столь дорогими, что одну можно обменять на целую оружейную. Он готов осыпать подарками, расписными веерами, нарядами, самоцветами, резными подвесками… того… кто первым осмелился осыпать его ласками… Одарить всеми сокровищами мира человека, который совратил его? Пусть ханжи скажут так, но нет — человека, которого он ждал.

***

Где-то вдалеке громыхнуло. Завыла сигнализация. В окно требовательно забарабанил дождь. Не рановато ли для гроз? «Ну и ахинея мне снится, — подумал Лань Сичень, просыпаясь. — А вот украшения оттуда нужно зарисовать». Впрочем, хорошо, что пошел дождь. Хотя бы закончится эта чертова духота; жарко — а ведь еще недавно приходилось кутаться в пальто. Надо посмотреть с утра прогноз погоды, решить, в чем ехать в горы Сишань. Может быть, на этот раз повезет. А еще стоило бы завершить… начатое во сне. Увы — в одиночестве.

***

Но в истории, написанной кем-то другим, после они лежали, обнявшись, на полу, их окружало гнездо из разбросанной одежды, и Яо осторожно гладил своими хрупкими пальчиками его губы, алые от поцелуев. Разве созданы эти руки для меча? Нет — только для струн гуциня — о, снова ложь! Разве не очевидно, что созданы они для утонченных, волнующих ласк? Устав, но не успокоившись, Яо невесомо целовал его висок, бровь, угол глаза… — Что теперь?.. — спросил Лань Сичень. На бедре Яо засыхали следы, которые оставил он. На шее Яо розовели следы, которые оставил он. — Будем вместе до тех пор, пока нас не разведет судьба. Поверь, мы сумеем скрыть от них наши чувства… не станем рисковать попусту. Но для меня теперь все будет особенным, все станет иным — и то, как ты играешь на флейте, и то, как ты рисуешь тушью горы и облака… и, может быть, однажды ты позволишь мне коснуться губами чашки ровно там же, где ты делал глоток… и напишешь стихотворение не на рисовой бумаге, а на моем теле… — А потом? Яо замолчал, положил голову ему на грудь и закрыл глаза. Луна, светя в окно сквозь ажур древесных крон, разбрасывала по их бледной коже рисунки сложнее и причудливее, чем вышивают на шелке для безупречного (глупая, ненадежная маска!) нефрита ордена Лань. И в этой истории для них не было никакого «потом».