Пластиковые пионы

Далёкий голос, нежный и неверный, Затерянный, затихший дрожью в теле. Такой далёкий, словно из-за гроба. Федерико Гарсиа Лорка

В какой день недели, в котором часу Ты выйдешь ко мне осторожно, Когда я тебя на руках унесу Туда, где найти невозможно? Владимир Высоцкий

Резиденция Юй в Нанкине — Я не думал, что ты сам готовишь, — Лань Сичень прислонился к стеллажу из стальных трубок, лукаво глядя на Чендлера из-под упавшей на лоб челки, которую навязчиво хотелось отбросить назад. — А как же твой персонал? Чендлер отвлёкся от нарезания овощей. Он как попало кромсал морковь, дайкон и сельдерей — выбор был обусловлен просто фактом их наличия в холодильнике. Паучиха со своими странными взглядами на воспитание старалась не прививать детям любви НИ К ЧЕМУ — в том числе и кулинарным традициям, мол, чтоб не привыкали — и не скучали, если большую часть жизни придется проработать за границей. Чендлер, когда у него было настроение питаться чем-то помимо фастфуда в западном духе — стандартизация, стандартизация и еще раз стандартизация — всегда готовил по принципу «какое-то мясо, какие-то овощи, какие-то специи, тушить до готовности». Однако Янли и ребята из «Зелени», которым доводилось пробовать его стряпню, всегда были довольны (опустим тот факт, что никто из них, кроме Яна, готовить попросту не умел), да и ему нравилось. Что может быть лучше мяса с овощами? Белок и клетчатка — что ещё нужно человеку? Белок и клетчатка — явление интернациональное. — Ты это ешь? — Чендлер проигнорировал вопрос Лань Сиченя. — Не помню, ты, кажется, вегетарианец? — Я ем все, кроме сладкого, просто… — Не каждый день, — ехидно продолжил Чендлер, нарвавшись на гневный взгляд, который почему-то ему страшно нравился; ему хотелось поддразнивать Белоснежку еще и еще, чтобы он ТАК смотрел. — В таком случае, можешь присоединяться, когда захочешь, я привык готовить на двоих. А то и на целую ораву… Могу навертеть тебе салат из какой-нибудь травы, так я хоть буду уверен, что ты не двинешь кони от голода у меня под носом. — Я, наверное, и от мяса не откажусь. — Сенсация! Ладно, жди часик. Можешь морковки погрызть. — Я подожду, — уже не пытаясь убить его глазами, улыбнулся Лань Сичень, сел за стол и характерным жестом переплёл пальцы. — Можно посмотреть, как ты готовишь? — Урок тебе провести? Ты не умеешь, а, Белоснежка? — Только самое простое. Мне нравится смотреть, когда люди что-то делают руками. — Могу тебе этими руками подрочить, мать твою, — проворчал командир Цзян, которому не нравилось, что его разглядывают. — Только не после того, как ты трогал сычуаньский перец. Чендлер закатил глаза. Он успел отвыкнуть от того, что Лань Сичень при всей своей трепетности умеет без тени стеснения поддерживать вульгарные шутки. Да и что осталось от той трепетности — командир Цзян не без удовольствия вспомнил их недавнюю драку из-за фотографий того американского гуаньшаненка. Все-таки из Белоснежки получился какой-никакой мужик. Процентов на двадцать пять. — Именно после того. Я сейчас его на ладони весь высыплю! Мне как-то после одного ядреного супа милостиво решили отсосать, незабываемые ощущения. — Я не настроен на такие авантюры, — откликнулся ювелир. — Ну тогда сиди и грызи морковь. — Звучит пошло. Чендлер признал свое поражение, обозвав Лань Сиченя придурком, и продолжил резать овощи. Он никак не мог поверить в то, что это действительно произошло. Но этот невозможный человек сидел на его кухне, босиком — да так футфетиш заработать можно! — и в его свитере — опять он без вещей! И трепал по загривку его собаку. Собака, взрослая сука самоеда, появилась здесь несколько дней назад, но уже вела себя так, будто именно Лань Сичень был ее хозяином в нескольких перерождениях. Чендлер вообще-то заводил ее СЕБЕ. Предательница, еще одна проклятая предательница. — Ты ж моя хорошая, — ювелир пересел с табурета на пол, обнял псину, уткнулся лицом в ее густую шерсть. — Да-да, я тебя тоже люблю. — Да ты ее знаешь со вчерашнего вечера! Какое «люблю»?! — Вот такой я человек, вот всегда у меня так, — Лань Сичень снова улыбался. — Но я не знал, что Паучиха запрещала вам заводить питомцев. Думал, вы не хотите… вы же не говорили, что… — Да она и сейчас запрещает всяких там… заводить, — фыркнул Флеш. — Я, знаешь, специально взрослую взял. Во-первых, хорошее дело. А во-вторых, чтобы… как будто она тут давно. Как будто у меня и раньше была собака. Но он не мог дать ей новое имя. Почему-то хотелось новое, свое — фантазии не хватало. Он предоставил гостю это право и жалел теперь. Собаку Белоснежка назвал Керестани, и Чендлер не мог это выговорить. Ругая Белоснежку за экстравагантный выбор имени для животного, командир Цзян отвлекся на эту сцену, увидел, как небрежно распущенные волосы, черные, как смоль, слишком черные даже для азиата, забиваются под воротник свитера, как длинные пальцы тонут в белой шерсти, жесткой, плотной, словно войлок. Увидел позвонки на его шее. Засмотревшись, царапнул ножом себя по пальцу — неприятно, но не до крови. Нет, никакой больше крови, даже его крови. Впрочем, стоит быть аккуратным. Ножи Флеш старался держать в порядке, они острые, как-никак — а пальцы ему еще пригодятся. — Ты не расскажешь, что у тебя там с отцом? Рука, трепавшая собаку по загривку, зависла в воздухе, и командир Цзян пожалел, что спросил. Но его гость ответил коротко: — Не сейчас. Чендлер кивнул. Сейчас было важно совершенно другое. Все случилось на набережной, той самой, где они гуляли в юности — впрочем, она за эти годы изменилась радикально. Да и они не были прежними. Именно там, задумчиво глядя на небоскребы, Лань Сичень взял из его рук недокуренную сигарету. Так просто — похоже, не задумываясь, насколько двусмысленно это выглядит. Флеш поморщился — потому что он-то задумался, — но промолчал. Именно там Лань Сичень, затянувшись и выпустив струйку дыма, сказал ему: — Забери меня в Нанкин.

***

Если бы Чендлер допускал существование у себя сердца, он бы сказал, что оно не на месте. Он ощущал тревогу. Все шло не так, как он предполагал — по всем фронтам. И вот однажды он встал в пять утра, сделал зарядку, умылся ледяной водой, плотно позавтракал, влил в себя чашку отвратительного растворимого кофе, оделся, как обычно, в скучное и спортивное, и, не дав никому никаких указаний, кроме отрывистого приказа присматривать за безымянной псиной, сел за руль и умчал в Шанхай. Он превышал скорость, но несколько раз по пути останавливался, потому что ему звонили с вопросами из резиденции. Он просто на всех наорал, напугав до смерти. Персонал резиденции Юй, так называемые «лотосы», еще не привык воспринимать его как ХОЗЯИНА. Когда он, проклиная пробки и все на свете, добрался до дома семьи Лань — вдруг понял, что никого не предупредил там. Он не сообщил Лань Сиченю, что приедет. Он не попросил генерала Ланя принять его в качестве гостя. Поэтому, с огромным трудом припарковавшись в паре кварталов от резиденции, он отыскал личный номер бывшего друга и позвонил. — Да? У Чендлера защипало в глазах. В Шанхае все-таки чертовски пыльно. Честное слово, глаза ж выедает. А говорят — повышенная влажность. Вот он, результат загрязнения окружающей среды. Нечего смеяться над защитниками природы! К тому же здесь живет двадцать миллионов человек. Этот город — убивающий душу термитник, полный смрада крысиный лабиринт. Здесь есть все — футуристические небоскребы, старые храмы, цветущие сады, оперные театры и музеи. Но здесь негде найти убежище — зато потеряться проще простого. — Белоснежка, это я… это я, — Флеш перевел дыхание. — Я тут приехал… по делам… Никаких дел у него в Шанхае, конечно, не было. Никто не знал, где сейчас Паучиха с А-Лином, и Чендлер решил не назначать встречу — если обстоятельства не вынудят его задержаться здесь. У него, конечно, были к матери вопросы, но он и раньше предпочитал сталкиваться с ней пореже. На том конце молчали. — Хочешь встретиться? Тишина длилась еще какое-то время. — Дядя будет рад тебя видеть, — сказал наконец Лань Сичень. — Я не с генералом хочу увидеться, а с тобой. Лань Сичень еще немного помолчал и произнес осторожно: — Ты всегда желанный гость в нашем доме. — Достаточно желанный, чтобы придти через минут пятнадцать? — А, — прозвучало растерянно. — Я сейчас скажу дяде. Чендлеру хотелось выть от отчаяния. «Скажу дяде»! Тебе пять лет, что ли?

***

Резиденция Лань в Шанхае — Сичень, сядь нормально. — Да, дядя. — Не сутулься. — Да, дядя. — И не ставь локти на стол! — Да, дядя. — И… и… прекращай курить в доме, сил моих больше нет!.. — Да, дядя, — сказал Лань Сичень и щелкнул зажигалкой, прикуривая. — А что вы сказали? — Проваливай к себе, а? — вспылил генерал Лань. — Ты взрослый мужик, живи отдельно! Нечего тут ждать, нечего!.. — Доиграем вечером вчерашнюю партию? У меня записаны ходы. Ой, извините, мне звонят. Генерал, в общем-то, гнал его через внутреннее сопротивление. Он, хоть и не ожидая, получил того самого идеального подростка — теперь уже, правда, далеко не подростка — о котором тосковал совсем недавно. Вежливого, покорного, учтивого. Лань Сичень не огрызался на его замечания, читал с ним вечерами, вел светские беседы без единого анархо-пацифистского заявления, ставил джазовые пластинки, наводил порядок в библиотеке и семейных архивах, вклеил в старый альбом черно-белые фотографии, прежде лежавшие в конвертах вперемешку. Но все же эта радикальная перемена приводила генерала в ужас и замешательство. Где его бунтарь с безумными идеями?! Узнается только в любви к поношенному тряпью и дешевым сигаретам. И генерал чувствовал — нет, знал! — свою вину. За царившей в доме идиллией расцветали черные пластиковые пионы — Лань Цижень видел новые работы племянника с этими жуткими лепестками, похожими на запекшуюся кровь, и извивающимися, словно гадюки, блестящими стеблями из алюминия. Сичень говорил о том, что делает — но только о технологической стороне. Лишь его комната в резиденции внушала генералу оптимизм, потому что в кратчайшие сроки превратилась в мусорный полигон. Уезжать из Шанхая Лань Сичень явно не собирался. Возвращаться к себе домой тоже, хотя раза два или три за это время оставался там ночевать — когда заезжал за инструментами и когда обнаружил, что не забрал шлифмашинку. Еще мотался туда встречать курьера, потому что генерал запретил племяннику упоминать адрес дома семьи Лань в разговорах с американцами. Курьер привез цветы; пока Сичень тащил их в резиденцию, чтобы поставить в своей комнате, они потрепались и подвяли, и уже на следующий день выглядели удручающе. Однако он оставил их в вазе на целую неделю и рисовал увядшими — сказал, что так форма и оттенок интереснее. В доме снова были голубые цветы, несчастные гортензии, и генерала неприятно цеплял и их цвет, и быстрое умирание. К тому же Лань Цижень понимал, кто, пользуясь плодами технического прогресса, заказал цветы, и испытывал странную смесь брезгливости к дарителю и обиды за него. Эх, дурачок-дурачок. Одно генерал Лань одобрял: в те дни, когда Сичень был у себя, дурачок уговаривал его принять оплаченную доставку еды. Заботливый, бедолага… Хотя непонятно, что из этого было съедено, а что бессовестно выброшено. Впрочем, вопросы о своем чикагском друге и планах на будущее Лань Сичень демонстративно пропускал мимо ушей. Играл с генералом в шахматы, что-то рисовал, согласовывал со своим мальчиком ответы на вопросы журналистов, показывал ему эскизы, ненадолго сбегал в мастерскую по переработке пластика — Лань Цижень был рад, что племянник не бросает работу. Иначе пиши пропало. В остальном Лань Цижень пребывал в уверенности, что пора бы позвонить знакомому психиатру в нанкинскую клинику неврозов. Паучихе, верной своей соратнице в вопросах воспитания потомков, он звонить пока не спешил. Ей не до очередных его стенаний по поводу племянников. Хватает и робких попыток Сиченя выяснить, что сейчас с Янли — тут генерал Лань тоже не мог его утешить, потому что госпожа Юй в форме, чрезмерно резкой даже для нее, отказалась отвечать на вопросы. — Дядя, Чендлер хочет к нам заехать. — Когда? Надолго? — Через пятнадцать минут. Он просто проездом. Лань Цижень устало закрыл глаза. Надо приказать хотя бы подать чаю. Он любил мадам Юй, он сросся с ней всеми нервными окончаниями и кровеносными сосудами, и ничто, никогда не могло разрушить его привязанности к ней, пусть она хоть все люстры в резиденции разнесет. И она была права, она была во всем права относительно его брата! Это он был ослеплен своим желанием покрасоваться. Но ее дети — это сущий кошмар. И он все еще не был уверен, что великаны, пусть не в полном составе, не возжелают себе красавицу Фрейю — гендерно альтернативный вариант. Неспроста, неспроста паучихин «запасной» не женится на своей самой долговременной любовнице.

***

Командир Цзян стоял у ворот резиденции, смотрел на охрану, охрана смотрела на него, и ничего не происходило. Судя по ароматам, в саду уже зацветала какая-то пахучая дрянь. — Господин Цзян, вы не собираетесь войти? — осторожно спросил один из охранников. — Собираюсь, но не прямо сейчас, — буркнул Чендлер, покручивая на пальце брелок с фиолетовым пауком. — Я тут еще постою немного. Знаете, погода просто прекрасная. — Да, работать сегодня — одно удовольствие! — подтвердил охранник. Чендлер поморщился. У «Цзыдянь» из всего человеческого только эта хамоватая манера общения. Белоснежка, твою ж мать, что там с тобой происходит под присмотром карательного отряда в униформе ланьской прислуги?! И когда Лань Сичень вышел его встретить, вместо приветствия командир Цзян выпалил: — Ты какого хрена не в Чикаго?!

***

Дом старшего господина Ланя в горах Сишань — Какие ты знаешь стихи? — Простите? Обходя дом, как и положено, Сюэ Ян наткнулся на господина Ланя в каких-то очередных черных лохмотьях, тоже впустую бродившего по коридорам. У того была странная теория о том, что пешие прогулки утихомиривают боль. Он не использовал гаджеты, не смотрел телевизор, набирал тексты на старой печатной машинке. Чайному сервизу, в котором ему подавали травяные сборы, было лет пятьсот. И он отказывался от морфия. Точно так же, как прежде — как узнал Полынский — игнорировал уже пугающие симптомы и только по настоянию брата, переданному через персонал резиденции, все-таки соизволил посетить больницу. У него была неоперабельная стадия рака легких. Он часто обнаруживается уже на этой стадии — Сюэ Ян знал. Надрывный кашель стал привычным звуковым фоном для работников «Дома Отшельника». Старший господин Лань ненавидел медицину и предпочитал «естественную смерть». И что-то про «встретить свою судьбу с открытым забралом». Полынский с ума сходил от мысли, что очень скоро этот старик, временами еще вполне бодрый на вид, насколько может быть бодр выкопанный из могилы вурдалак, превратится в развалину, не контролирующую ни одну из функций организма и постепенно теряющую связь с реальностью. Что это будет? Крики боли? Судороги? Бред? Приступы удушья, кровохарканье? Слова, смысл которых рассыпается, постепенно исчезая, как исчезнет и сам господин Лань, оставив после себя лишь жуткую оболочку? Каково это, когда ты — великий писатель? А почему он вообще великий? Полынский не хотел находиться в одном доме с умирающим. Он уже тысячу раз пожалел, что подписался на это. Писатель же утверждал (всем, кто попадался у него на пути), что боль нужно принимать как искупление. Однако сейчас, похоже, еле держался на ногах, дышал с превеликим трудом, а его чудовищная бледность выглядела посмертной, что вкупе с черной длинной одеждой производило сильное впечатление. — Господин Лань, я провожу вас в комнату… куда вы хотите? — вежливо спросил Полынь, пытаясь поймать хозяина дома под локоть. Тот брезгливо оттолкнул его, явив недюжинную силу, и повторил с нажимом: — Какие ты знаешь стихи? Когда он говорил, было видно, что у него почти нет десен — и из-за жуткого оскала он еще сильнее казался похожим на упыря, как его прозвали местные. Сюэ Ян испытал какое-то необъяснимое раздражение, подавил его — нельзя ж так с умирающим! — и четко продекламировал: — Ад прадзедаў спакон вякоў Мне засталася спадчына; Паміж сваіх і чужакоў Яна мне ласкай матчынай. Старший господин Лань несколько воспрял духом и спросил, что это за язык. — Я беларус, это мой родной язык, — нервно ответил Полынский. — Давайте я вас провожу… куда вы шли? — В библиотеку. — Давайте в библиотеку. — Почему ты ненавидишь моего сына? — вдруг спросил господин Лань, когда они почти дошли до места назначения, спотыкаясь на каждом шагу (господин великий писатель) и проклиная все на свете (Ян Григорьевич Полынский). — А почему вы ненавидите своего сына? — взвился Полынь неожиданно для самого себя. — Почему вы после разговора с ним приказали нам стрелять на поражение, чего мы, конечно же, не можем? Почему прогнали его три раза? На него было больно смотреть! Что между вами произошло?! Писатель неприятно сжал его руку. — Отвечай на вопрос. Почему. Ты. Ненавидишь… — Потому что я влюбился в его жену, — раздражаясь все сильнее, выпалил Полынский. — Он сказал, что она никогда с ним не жила. Она вообще не была его женой, эта идиотка. В чем проблема? — Господин Лань, я думаю, это мое личное дело. И не надо, пожалуйста, называть мою любимую женщину идиоткой. «Тем более, что я даже не знаю, жива ли она». — У тебя больше нет личных дел. — Простите?.. — Отвечай, — тонкая рука с неожиданно острыми и крепкими ногтями стиснула его предплечье до боли. Полынский умолял небеса немедленно послать саранчу, пожар, потоп, молнию и все перечисленные в Библии бедствия. — Она его любила. Он ее нет. Я ее люблю. Она меня нет. И уже никогда… Я могу не углубляться в подробности? — Пока да. — Что значит — пока, господин Лань?.. Писатель промолчал и, дохромав до кресла, хрипло приказал найти ему томик Шиллера в оригинале.