Пластиковые пионы

Ничего хорошего Чендлер не увидел. Он, в общем-то, ожидал, что Сичень будет тяжело переживать из-за произошедшего, тем более, что разлука с любовником, захват резиденции и ссора с умирающим отцом совпали во времени. Такой звездопад — дурных звезд, честно говоря — способен сбить с ног и человека покрепче. А он художник. У него нервы слабые. Но в чем проблема? Попереживал и падай в объятия своего гуаньшаненка, поливай его слезами, никто тебе препон не ставит. Чего в Шанхае-то сидеть? Было совершенно очевидно, что он похудел — тут Янли бы с ее тревожностью, наверное, упала в обморок — и много дней нормально не спал. Но принарядился. Клетчатый свитшот, отчетливо новый — Лань Сичень его нервно одергивал с непривычки, хотя туда можно было бы поместить еще пару-тройку Белоснежек. Но что же, он еще и новых жутких кофт накупил? Нельзя давать ему в руки деньги, это во-первых, и пора запретить весь западный масс-маркет, это во-вторых! И фабрики в Китае позакрывать все до единой, пока не подумают над своим поведением и не научатся шить исключительно хорошо сидящие костюмы. Чендлер в костюме не ходил никогда, но Сиченю грех их не носить. Сичень не знал, что ему нужно носить костюмы, поэтому на нем были драные джинсы (эта неистребимая тяга к лохмотьям! ну ты-то, чай, не святой отшельник!) и какие-то парусиновые тапки. Видимо, знаменитая война за чистоту шелковых ковров и против стоптанных кед в доме окончилась мирным договором. И тапками. — Привет, — быстрая мягкая улыбка; вопрос остается без ответа. — Привет, — сказал Чендлер, который остро хотел сгрести его в охапку и куда-нибудь унести. Возможно, на прием к психиатру; хотя внутренний голос призывал Флеша к чему-то другому. Он, несмотря на материнское воспитание, так и не вырос черствым человеком, а в Сичене его вдруг ранило вообще все. — Заходи, — Лань Сичень придержал ему дверь, пропустил вперед. Командир Цзян со времени их драки снова удивился тому, что можно быть настолько близко к нему. У него в голове почему-то никак не укладывалась эта мысль: они могут стоять на расстоянии десяти сантиметров друг от друга, могут обмениваться рукопожатиями, могут, наверное, даже обняться. Чендлер ждал ненависти от него, обвинений, хотя бы презрительной отстраненности, как тогда, в саду. Или наоборот — горячих расспросов. Однако это легкое «привет», эти огромные глаза с темными подглазьями, эти запавшие щеки… может, у него просто нет сил на скандал? — А пойдем погуляем? — предложил Чендлер, осматриваясь в резиденции, пугающе застывшей во времени. — Поговорим. Вряд ли он скажет хоть что-то о своих чувствах среди этих пыльных гардин, пуленепробиваемых окон, ярусных люстр и узорных ковров. Невыносимо давящая атмосфера. Как они провели здесь все детство, играя в прятки и догонялки, как они провели здесь всю юность, снедаемые своими тайными и явными любовями под строки из «Искусства войны» и «Братьев Карамазовых»? — Без охраны и прослушки? — в голосе Сиченя сквозила горькая ирония. — Я приехал один. — Я… пойду собираться. Поздоровайся с дядей, он тебя ждал. Чендлер, вежливо кивая охране, прошел в гостиную, где генерал Лань, весь в белом, радушно его поприветствовал и предложил чаю. Командир Цзян уже забыл про местную любовь к дорогущим коллекционным чаям и французскому коньяку; впрочем, предпочел бы коньяк, не будь за рулем. — Мрачновато у вас, генерал, — сказал Флеш, воспользовавшись отсутствием Лань Сиченя; чай в старинных фарфоровых пиалах на вкус отдавал чем-то копченым. — Как он?.. — Сам видишь, — Лань Цижень пожал плечами. — Я не могу опекать взрослого мужика. Я же его здесь не держу, Цзян Чэн. Он всю жизнь хотел отсюда сбежать, а что теперь? Он болтается по дому, практически не ест, курит постоянно и утверждает, что у него все хорошо. Иногда звонит своему другу. Ему он тоже лепит это свое «хорошо». А что я сделаю?.. «Так вы это и сделали», — хотел сказать командир Цзян и не сказал. Потому что это сделали ОНИ ВСЕ.

***

В целом Чендлер представлял себе ситуацию, но генерал вкратце описал ему события после захвата резиденции. Наутро, совершенно неожиданно, Лань Сичень встретился с отцом, разругался с ним вдребезги, оба они — нет, все трое! — наговорили друг другу лишнего; впрочем, содержание их беседы Чендлеру пересказывать никто не собирался. Старший господин Лань вернулся в Сишань и заявил, что ни до, ни после смерти не желает встречаться со старшим сыном. Лань Сичень все равно ездил в Дом Отшельника. Дядя пытался ему препятствовать, но — безнадежно. Ювелир три раза наведывался к отцу и три раза получил грубый, жестокий отказ. В последний приезд умудрился подраться с охраной и устроить там скандал (подраться! со здоровенными мужиками! его нежный мальчик! — удивлялся генерал), но вернулся в том состоянии, которого Лань Цижень боялся — совершенно спокойный, собранный, предельно корректный. Никаких ссор, никаких колкостей, никаких попыток к бегству. Как после смерти матери. Лань Цижень пытался убедить Сиченя в том, что отец не хочет его видеть, потому что не намерен превращать в свидетеля своих мучений, не желает разбивать ему сердце еще сильнее. Правда, сам генерал в это не верил. Сичень кивал и тоже не верил. Ждал звонка, письма, знака — чего угодно. Хотя бы… хотя бы новостей — неизбежных — которых ждали все. Дождался он юриста.

***

Это произошло три дня назад. — А, вот он, ваш котик, наслышана, — советница командира Цзяна и генерала Юй по вопросам международного права и с некоторых пор замглавы «Красных пауков» доктор Ло Цинъян приехала в резиденцию рано утром, недовольная и намеренная портить настроение всем, кто попадется ей на пути. — Тут, конечно, все забыли про мою специализацию, поэтому я за каким-то хреном уполномочена сообщить, что отец вычеркнул тебя из завещания. — Не за каким-то хреном, а ты доверенное лицо, Мянь-Мянь, — напомнил генерал Лань. Ло Цинъян по причинам, усердно всеми замалчиваемым, была везде и всюду на особом положении. Племянники никогда не разрешали себе так общаться с Лань Циженем. Ей позволялось. В волосах доктора Ло сверкали зеленые блестки — плохо смытый гель с глиттером. Переодевалась она во что-то деловое, похоже, впопыхах. В переговорную подали кофе, и Лань Сичень, делая глоток вместо приветствия, подумал, что она единственная из свиты мадам Юй похожа на живого человека — но все равно эдакая Паучиха в миниатюре. Все копируют командиршу, пока она не видит. Проклятое паучье гнездо. — Если еще хоть раз какая-то тварь вытащит меня из Angel Club в мой выходной — я отгрызу ему задницу, — авторитетно заявила она. Охрана, подпиравшая дверь переговорной, как-то напряженно переглянулась. — Прекрасно вас понимаю, — ответил Лань Сичень, рассматривая кофейную чашку с голубым узором и не глядя на госпожу Ло. — А что там было-то, в завещании? — Дом, — Ло Цинъян показала ему фотографию на экране смартфона. — Кусай локти. — Крайнее убожество. — Зелен виноград. Лань Сичень оставил реплику без ответа. — Цзян Чэн не надумал все-таки на тебе жениться? — спросил ее вслед генерал Лань. — Вы же, считай, восемнадцать лет как… — Главное, чтоб госпожа Юй думала, что он хочет на мне жениться, — резко сказала доктор Ло и, поболтав с ним еще о какой-то ерунде, содержания которой Лань Сичень не понял, стремительно уехала.

***

— Я готов, — Лань Сичень в потертой джинсовой куртке, которую Чендлер помнил с первого курса академии, появился в дверях. Командир Цзян расшаркался с генералом, как юнец, впервые забирающий девушку на свидание в присутствии строгого родителя. — Генерал Лань, обещаю вернуть ваше чадо не позже десяти вечера в целости и сохранности. Лань Цижень хмыкнул. — Да вообще не возвращай. — А я говорил, что меня в этом доме никто не любит, — иронично сказал Лань Сичень, опираясь на плечо Чендлера, правда, исключительно затем, чтобы поправить задник кроссовка. Прозвучало, впрочем, не особенно иронично.

***

Они приехали на набережную. У Чендлера начинала болеть голова — шумно, машины, народ… Нет бы в парк Фусин — абсолютно сиченевское местечко, тихое, зеленое, напрочь лишенное всякой показушности. Но тому почему-то хотелось в главное место их юности — или просто больше ничего не пришло в голову. Чендлер упорно уговаривал Сиченя зайти пообедать куда-нибудь, тот отказывался, подтверждая подозрения бывшего — или снова? — друга. После некоторых дискуссий на эту тему командир Цзян решил сменить вектор расспросов. — Дед Женьшень смирился, что ты перестал прикидываться нормальным мужиком? Он упоминал твоего парня в разговоре, как само собой разумеющееся. — Все его силы уходят на контроль того, чтоб я спал и ел, — Лань Сичень сунул руки в карманы куртки. — Меня в клинике неврозов меньше пасли. В меня еще влюбился кто-то из персонала и кидает мне в окно пакетики с печеньем в форме сердечек. Во-первых, это слишком вестернизированно, во-вторых… — Во-вторых, ты его не ешь. — Нет, его я ем. Человек старался, это во-первых, черт, что ко мне пристала эта формулировка… а во-вторых — они из «Цзыдянь». Тут откажешь — пожалеешь. Хотя меня жуть берет от их присутствия. — А говоришь, никто тебя не любит… Так если тебе там дерьмово — что ж ты у дяди под крылом прячешься? Движение брови, молчание. Да что с тобой делать?! Огонек зажигалки вспыхнул и погас. Чендлер курил редко, но последние дни выдались тяжелыми. — Не думал перейти на электронные? — спросил его ювелир. — Они еще вреднее, — Чендлер стряхнул пепел и только тогда обернулся. — Что ты мне даешь советы? Сам-то вообще себя не бережешь. Лань Сичень отобрал у него сигарету — командир Цзян от неожиданности уступил — и затянулся, прикрыв глаза. У него была какая-то особая манера курить, словно позируя для обложки постпанк-альбома. Чендлер помнил, что и раньше любил смотреть на него в такие моменты. Но сейчас им не по двадцать лет, сейчас нужно быть взрослыми, нудными, озабоченными своим будущим мужчинами. — Я б на твоем месте меньше дымил. У тебя и так два фактора риска — гены и хронический стресс. — Что, волнуешься за меня? — Сичень выдохнул струйку дыма, грустно улыбнулся. — Нечего командовать, забери меня в Нанкин. Командир Цзян решил, что ослышался или сошел с ума. Или сошел с ума не он. — Ты что, мешок картошки, забирать тебя в качестве багажа? Ювелир стушевался. Насмешка Чендлера остудила его решимость. — Ну, вдруг тебе скучно сейчас без… — попытался объяснить он. — Без нее… Без нее. Объяснение было, конечно, дурацкое, но Чендлер вдруг задумался. А ведь чертов братец Лань прав — каково теперь будет в нанкинской резиденции без Янли? Кто будет смерять его презрительным взглядом за хруст чипсов? Кто будет валяться в его комнате с планшетом, уверяя, что учит португальский, а на самом деле — смотреть уроки по макияжу и никогда не воплощать увиденное в жизнь? Нет, наверное, уроки по макияжу этот псих смотреть не будет, он будет резать пластик на двухсотлетнем столике из черного дерева, а потом Паучиха им обоим этот стол на голову наденет. Чендлеру было, с кем обсуждать свои планы, хотя, конечно, на плечах Янли (и он постеснялся бы сказать — «хрупких») лежало немало забот. Та ее работа, которой он не замечал, не видел, была чудовищной по масштабам. Чендлер знал, что все сделал правильно. Он мог делегировать обязанности, мог реорганизовать процессы. Доктор Ло Цинъян ворчала и ругалась, но с готовностью встала у него за спиной — хотя не как крепостная стена, а как заградотряд. Ему бежать было некуда. И некуда было падать с этих ледяных гор, оплетенных паутиной. Эти женщины!.. Однако мысль о том, что он ни с кем не будет ругаться за завтраком, никто не будет слать ему смешные картинки из соседней комнаты, никто не будет критиковать его любовниц… А Лань Сичень будет критиковать его любовниц? Впрочем, пусть критикует. Но будет хотя бы на виду, а то Лань Цижень, похоже, с ним не справляется. В конце концов, его нынешнее состояние — это целиком и полностью вина «Красных пауков». Это сотворили они. Не впервые. Они притащили его сюда, они использовали в своих целях — каждый по-своему — и это спровоцировало его ссору с отцом вместо идеально сыгранной роли. Все просто. Их вина. Как и тогда, с Ван Линцзяо, как и со многими другими, но не себя же бензопилой расчленять на берегу Сунгари? Не месть, но — искупление. Нужно избегать лишних человеческих жертв. — Ты разве не собираешься вернуться в Чикаго к своему парню? — спросил Чендлер, ощущая, что бросается наперерез сверхзвуковому поезду. Вот сейчас Белоснежка кивнет и скажет, мол, конечно, беру билеты на начало мая. Но Лань Сичень закусил нижнюю губу и ничего не ответил. — Так что, забрать тебя и в бункере спрятать? В подземелье утащить? — Забери и спрячь.