Пластиковые пионы

Отъезд Лань Сиченя в Нанкин, резиденция Лань Лань Цижень некоторое время наблюдал за беготней Лань Сиченя туда-сюда. Вернулись они с Чендлером довольно скоро, и в последующие полчаса Сичень со спортивной сумкой (и в уличных, мать его, кроссовках!) метался по дому, потому что где-то на его просторах потерял свою несчастную шлифмашинку. — Ты куда? — спросил генерал, устав уже от этого мельтешения. — А? В Нанкин. — В клинику, надеюсь?.. Вопрос был, разумеется, идиотский. Шлифмашинка в клинике неврозов вряд ли кому-то понадобится. Но Лань Цижень догадывался, до чего на прогулке договорятся Чендлер и Лань Сичень. «Ты ему не друг, ты его трофей», — вертелось в голове у генерала. Вслух этого, конечно, он бы никогда не произнес. Так легко паучата от его племянника не отстанут — не старшая, так запасной. Только вот старшая хотя бы нужного пола, а нынешний глава «Красных пауков» приобретает неплохую такую лопату для могилы своей репутации. Лань Цижень не мог сказать, почему его не отпускало это странное чувство. Что вызывало тревогу? То ли что-то, промелькнувшее в глазах командира Цзяна при упоминании того чикагского паренька, то ли обнимающий, пусть и ненавязчивый жест, когда Сичень оперся о его плечо, обуваясь… Какая-то глубинная НЕПРАВИЛЬНОСТЬ была в этом визите, какое-то нехорошее предзнаменование. — Нет, напросился к Флешу в гости на недельку, — Лань Сичень оставил поиски и сел рядом с ним на диван. — Я могу никуда не ездить, если вы против. Но вообще-то мне нужно получить рецепт на снотворное, так что… — Давно ли тебе требуется мое разрешение, негодник? Лань Сичень вздохнул, привычно закусил нижнюю губу, помолчал. Затем очень осторожно произнес: — Я серьезно. Я не про Нанкин сейчас. Я… думал об этом. Я все время об этом думаю. Может быть, я действительно неправ. Если мои решения приносят людям столько страданий… да и мне самому… значит, они неверны? Может, прав не я, а все вы? Иногда я пугающе близок к мысли, что мне стоило бы завести… настоящую семью, как все и хотели. Жену, детей… если постараюсь, вы еще успеете понянчить внуков. Предположим, кто-то из них примет нашу эстафету и тоже сожжет шторы. Генерал Лань испытал желание срочно промыть уши. Он точно это слышал? Тут не психиатра надо вызывать, а экзорциста. Янли своего мужа успела покусать, он теперь тоже потребует снятия обвинений с Салама Данифа в обмен на имитацию нормальности… или что? — Чтобы я на шторах разорился?! — в конце концов, отшутиться не худшая стратегия, когда твой родной племянник окончательно свихнулся. — Получишь американское гражданство и усыновишь кого-нибудь с этим своим. — Я не уверен, что хочу… хотел бы быть родителем и… И как я оставлю вас в одиночестве? — Ты что несешь? Ты там в горах в ущелье упал, головой стукнулся? У меня народу полон дом. Я, может, еще сам жениться надеюсь, я не так уж стар, к твоему сведению. Вон тут сколько девок хороших, с выправкой! — и все они в подметки не годятся одной прекрасной и жуткой вдове, стоило бы добавить Лань Циженю. — А ты тут будешь мешать моему счастью своим унылым видом. Лань Сичень, дурья твоя башка, почему ты думаешь, что неумножение страданий означает, что это ты должен страдать за всех? Сичень опустил глаза. — Я… необязательно буду несчастен. Если кто-то… будет со мной достаточно терпелив… терпелива… — То будет несчастна она. Лань Сичень, мы это уже проходили. Ты видел, чем это кончилось. — Мне кажется, со мной будет несчастен кто угодно. А вот это уже не игра в хорошего мальчика «я-сделаю-все-как-вы-хотите-лишь-бы-никто-не-расстроился». Племянник очень редко бывал с ним честен — умение лгать, замалчивать и отделываться полуправдой вросло в него с детства, став второй натурой, но с его искренностью генерал не знал, что делать. Точно так же, как много лет назад не знал, что делать с его слезами. — Вот и езжай портить жизнь идеологическому врагу, — проворчал Лань Цижень, изо всех сил маскируя свою растерянность. — Тем более гуаньшаненку. Да ты у нас главное оружие КНР! Ядерный потенциал! А ты по своим бить надумал, я смотрю. Больно нужен ты Чендлеру в Нанкине. — Так странно думать, что вы это принимаете. — Я? Твою ориентацию? Твои шашни с сыном Гуаньшаня? Никогда. Но уж лучше скачи на одном мужике, чем с одного на другого. Лань Сичень протестующе замахал руками. — Ой, нет, я это обсуждать в таком тоне не собираюсь. Вы с секс-просветом, дядя, опоздали на двадцать лет! — Двадцать лет назад такого слова не было. Но, может быть, тебе будет интересно узнать, что и я сам-то… незадолго до твоего рождения я сбежал из этого дома к проститутке. Лань Сичень тут же забыл, что Чендлер ждет его на улице в машине.

***

Тридцать четыре года назад, резиденция Лань Паучиха свою вторую беременность несла, как воинскую службу. Округлившийся живот под облегающим бархатным платьем был алым знаменем, а сама она — бойцом на поле боя, сжимающим древко в одной руке, а винтовку — в другой. Первая выдалась тяжелее. На сей раз — она ждала мальчика — мадам Юй не страдала от токсикоза и болезненных перепадов настроения. Она все так же вызывающе одевалась, не собирала в прическу прекрасные свои длинные волосы, средь бела дня была ярко накрашена, но макияж не скрывал ее бледности и усталости — а тщательно подобранные няньки не снимали с нее повседневных забот. И все же на несколько дней она вырвалась в Шанхай. К нему. Отдохнуть, проветриться, отвлечься, перекинув все беспокойства на чужие плечи; сходить в «Гранд-театр» на закрытый показ Годара, чтобы «запасной» наследник привыкал к хорошему кино в утробе матери, прогуляться по цветущим садам, но… с ним. Лань Цижень не ревновал ее к мужу, хотя этот странный брак вызывал в нем бурю чувств. Он тосковал по самой возможности назвать эту женщину своей СПУТНИЦЕЙ — кто-то другой шел с ней по жизни плечом к плечу, бровью к брови… ну, плечом к ребрам, честно говоря — командир Цзян ростом-то не удался. Да и вообще не удался — невзрачный, безвольный человечек, продвинувшийся по службе только благодаря этому браку. Даже как-то стыдно называть такое ничтожество своим конкурентом! Даже как-то мерзко признавать поражение. — Как ты, Цзыюань? — спросил Лань Цижень, предлагая ей опереться на свою руку; тщетно. — Все-таки перерыв между ними… — Да скорее отмучаться, а потом пусть они друг друга занимают, — она поморщилась и осторожно, очень мягко похлопала себя по животу. — Отцу, конечно, попроще было, он наплодил первых, запасных и вспомогательных, а вынашивал-то их кто-то другой… Ну да ладно! Мое тело — не храм, а оборонное предприятие. Эти дети будут нашим оружием. Люди теряют конечности на поле боя, да что там, жизни… в сравнении с этим токсикоз и растяжки — не худший сценарий. — Я рад, что ты приехала, — невпопад сказал Лань Цижень. — ОН будет не рад. — Плевать. Он любовался ею, как никогда прежде. Ее воинственным настроем, ее усталостью, ее нынешней фигурой — пусть и носила она не его ребенка, все равно, лишенная сейчас своей обычной порывистости и резкости, напоминала большую спокойную кошку, которую хотелось гладить и держать на коленях, погружая пальцы в теплую темную шерсть. И в то же время она не вызывала желания опекать ее, не требовала заботы. Будь он художником, он писал бы с нее всех валькирий, всех богинь, всех демониц и императриц, Родину-Мать, великих женщин прошлого, настоящего и будущего. Может быть, он возвел ее на пьедестал зря; может быть, совсем другого хотела эта женщина — и то, другое, дал ей неказистый мужичонка с сомнительной родословной. Но одна мысль о том, что вечером он увидит ее бледное лицо в темноте кинозала, прикрытые тяжелыми веками глаза, обнаженную, обвитую нитью аметистовых бус шею — и то особое выражение ее ВСЕЙ! — волновала Лань Циженя так, что из головы моментально вылетели всякие сомнения в правильности их отношений. Но вылетели они только у него. Пока Циженя отвлекла охрана резиденции, старший брат, весь в черном, как всегда, вышел поздороваться с гостьей. — Госпожа Цзян… — Госпожа Юй, с вашего позволения, — перебила она его. Паучиха относилась к господину Ланю с иррациональной — по мнению Циженя — ненавистью. — Вы замужем. Фамилия вашего мужа — Цзян. — Как мне это помешает быть госпожой Юй? — поинтересовалась она и, не дождавшись приглашения, прошла вперед по садовой дорожке, усыпанной гравием. Опустилась на скамью под старой белой акацией, тяжело закинула ногу на ногу — пока что срок беременности позволял ей сидеть в привычной дразнящей позе. — Вы приехали одна? — господин Лань присел рядом, но на самый край, соблюдая почтительную (или опасливую) дистанцию. — Мой муж во Вьетнаме. — И вы в его отсутствие… — Приехала к другу. К брату по оружию, господин Лань. — Вы видите это так? — господин Лань приподнял бровь, изображая скепсис. — Ваш муж не возражает? Паучиха хищно улыбнулась — той ее улыбкой, которая сравнима была лишь с остро заточенным лезвием, и будь воля Юй Цзыюань — это лезвие прошлось бы по сонной артерии собеседника. — Мой муж меня любит. А значит, он только рад, что есть, кому поддержать меня в его отсутствие. Я благодарна Женьш… Лань Циженю за гостеприимство и теплую дружбу. Я могу увидеться с госпожой Лань? — Госпожа Лань плохо себя чувствует, — холодно ответил он. — Я бы не рекомендовал вам ее беспокоить. — Это вы так решили? Что никто не должен ее беспокоить? — Все в этом доме решаю я. Не знаю, как принято в вашей семье, но здесь я хозяин. Поэтому, госпожа Юй, если в ваших планах… — В моих планах — кино и хороший ресторан в компании вашего брата. Я не собираюсь занимать здесь гостевые комнаты, резиденция Лань не обеспечит должной безопасности мне и… — она положила руку на живот. — …моему наследнику. Тут вообще как-то НЕБЕЗОПАСНО. Я останавливаюсь в отеле для высокопоставленных военных. Знаете, бронированные стекла, кодовые замки. — К счастью, не знаю. Отыскавший их Лань Цижень еще не знал, какой скандал ждет его в ночь после кинопоказа и великолепного ужина, за которым он узнал о фильмах Годара больше, чем за всю жизнь. Они, конечно, дрались в детстве. Они, конечно, не давали друг другу спуску в юности. Они, конечно, обменивались тычками и пинками, когда были малолетними дураками, но оплеуха, которую ему влепил старший брат, была иного свойства. Это был удар, который получает младший от старшего — ребенок от взбешенного отца, ученик от жестокого учителя. Удар, порожденный правом сильного, ощущением безнаказанности и… ВЛАСТЬЮ. Лань Цижень, нарядный, надушенный-отглаженный, в новеньких лакированных ботинках, еще растревоженный легким прощальным поцелуем Юй Цзыюань у дверей отеля, прижимал руку к щеке, не веря в случившееся. Не веря, что не только Джеки Ван — простите, Джеки Лань — теперь обязана играть по правилам этого человека, видевшего в других только вещи, которым положено занимать отведенные им места. Она его жена, неудивительно, что от нее ожидается покорность, не всем везет быть Красной Паучихой. Но Цижень как-никак мужчина!.. Он даже сдачи дать не смог от изумления. — Ты вообще соображаешь, что ты творишь? — орал господин Лань. — Тебе мало, что ты притащил в дом эту шлюху, ты шляешься по ресторанам с чужой женой! — Ты совсем сдурел?! И… и… как… как ты смеешь называть шлюхой эту женщину?! — А кто она? Ты никогда не слышал, что о ней говорят? — не унимался писатель. — В ее постели баб побывало больше, чем в твоей, так теперь она при живом-то муже… — Где ты находишь всю эту грязь? — Где ты находишь женщин, на которых пробы негде ставить? Ты… позоришь семью! — Ты сам целомудрием не отличаешься. Это не было правдой — Лань Цижень все знал. Его брат долго и упорно добивался благосклонности знаменитой пианистки, а женился на ней уже после того, как затащил в постель — мол, как честный человек, обязан; она, по слухам большая сердцеедка, оказалась невинной девушкой, сдалась под его напором и великолепно сыгранным раскаянием. Но прежде за старшим Ланем бурных романов не водилось — так, пара-тройка увлечений, которые были оставлены без сожалений и воспоминаний, потому что — недостойны. Однако надо ж было ему что-то ответить! Только чтобы услышать совсем уж нелепое: — Моя жена не бегает по чужим мужикам! А ты на положении шавки у замужней бабы! — Так ты вообще не выпускаешь жену из дома!.. — И правильно делаю, — огрызнулся старший господин Лань. — А ты бы помалкивал. Заведи свою семью и устраивай все так, как хочешь. Гарем себе заведи. Бордель открой!.. От кого ребенок у той корейской проститутки, которой ты помогаешь деньгами? Думаешь, я не знаю?! Стыдно признать, что нагулял ублюдка с… — Заткнись, — Лань Цижень балансировал на грани холодного, ясного, четкого осознания, что еще одно слово, и уважаемый старший брат будет порезан на куски осколком бутылки «Вдовы Клико». — Ребенок не мой, но тебя это не касается. — Меня касается все, что происходит в МОЕМ доме. — Так я не в твоем доме ее трахал, — вслед за яростью вдруг пришла беспомощность. У него не было аргументов. Он мог собраться и уехать отсюда. Он так и поступил — до рождения Лань Сиченя, когда старший брат позвонил ему и сказал, что не знает, как жить дальше — Джеки в таком состоянии… Лань Цижень с ужасом и каким-то очень тщательно, очень глубоко спрятанным удовлетворением вслушивался в далекий, полный отчаяния голос брата. Он умолял Циженя вернуться, просил прощения, хоть и в своей придурочной манере, и тот уступил. Он просто не мог сопротивляться. Они тепло обнялись на пороге, и Лань Цижень, тогда еще не генерал, подумал, что все будет хорошо. Все становилось только хуже день ото дня. И, тем не менее, с трудом оправившись от первой беременности и родов, спустя несколько лет смутно почувствовав радость материнства, Джеки забеременела вновь. Никто не скрывал, что ребенок нежеланный. А обнаружив однажды в нем отсутствие тех младенческих реакций, которые достойны красивой семейной фотографии — улыбок, нежно протянутых навстречу ручонок и радостного взгляда — старший господин Лань предпочел считать, что второго ребенка у него попросту нет.

***

Три недели назад, резиденция Лань Вслушиваясь в ожесточенную ссору брата с Лань Сиченем, в слова, порожденные болью и обидой, генерал Лань испытывал все то же необъяснимое торжество. Должен же был хоть кто-то высказать этому подлецу!.. И кто — старший сын, которому великий писатель давным-давно придумал жизненный сценарий и ждал лишь возможности убедиться в том, что чужими усилиями эта пьеса поставлена, декорации нарисованы, костюмы пошиты, а зрительный зал рукоплещет. А уж выйдя в сад и увидев тощую согбенную фигуру в том, что прежде называлось «я первый китаец, который носит творения Ямамото», он не мог сдержать смех. Да вы посмотрите на это чучело!.. Кто может теперь подумать, что когда-то он, высокий, стройный, вечно в черном, вечно с сигаретой, невероятный красавец, зачаровывал всех своими пространными рассуждениями о литературе? Кто теперь узнает в нем то черное солнце, вокруг которого должны были вращаться, притянутые мрачным магнетизмом, абсолютно все? — И что смешного? Лань Цижень отсмеялся и теперь заинтересованно рассматривал янтарную жидкость в бокале — какое затасканное описание коньяка — на просвет. — Уважаемый старший брат, — широко улыбнулся он, перестав, наконец, выделываться. — За твое выражение лица я отдал бы полцарства. Я, конечно, думал, что Лань Сичень все-таки будет паинькой. Он умеет опускать глаза и говорить то, что от него хотят услышать, лишь бы никого не расстраивать. Это же я растил его в постоянном страхе кого-нибудь расстроить. Я думал, негодник отыграет роль, пожмет тебе руку, а затем вы разойдетесь — ты подыхать в муках, а он жить, наконец, так, как хотел. И все будут довольны. Но я, честно говоря, не очень-то и разочарован. Как приятно видеть тебя втоптанным в грязь. — Грязь — это то, как он хочет жить. «Конечно, лучше жену до самоубийства довести…», — подумал Лань Цижень, но предпочел ответ повежливее: — Если ты хотел растить их такими, как нужно тебе — оставался бы в резиденции, дорогой. Ты свалил на меня свои обязанности — так чего теперь хочешь? — Я полагал, ты с ними справишься. Думал, ты одумаешься и… — А я не справился? — генерал демонстративно сделал глоток за свое здоровье. — Всемирно известный музыкант, выдающийся ювелир. Взрослые самостоятельные мужчины, которые не хотят жить так, как заведено. Смелые, непокорные. В духе времени. Ты ж и сам не умеешь ходить в ногу со всеми. — Но мне это принесло только боль и разочарования! — Не-а. Ты их сам себе принес. И еще больше — Джеки и детям. Так что, гребаный ты ублюдок, отправляйся прямиком в ад. Который ты сам себе и организовал! Мне всегда говорили о твоей самостоятельности — ставили в пример. Ну, мне тебя не догнать. — Ты же это специально, да? — на худом лице старшего господина Ланя мелькнуло какое-то параноидальное выражение. — Ты специально пустил в дом эту шлюху, дал им волю заниматься черт знает чем, лишь бы… лишь бы… лишь бы меня наказать, лишь бы оставить наш род без шанса на продолжение, да? Ты… испортил моих детей, чтобы отомстить мне… за мои успехи, за мои… Мелочная, завистливая ты мразь! — О-о-о-о-о… крыша у тебя, я смотрю, съехала окончательно, — заметил Лань Цижень и сделал еще один глоток. В поминовение усопших. Превентивный, так сказать, тост.

***

— Ну, пикантных историй не будет, — живой интерес Лань Сиченя смутил генерала. — Я ей понравился, мы закрутили роман, потом узнал, что она… денег с меня не берет. А с других берет. И решил поступить наоборот — приходил, платил ей и уходил. Много платил. У нее был ребенок, так что… ребенку не стоило бы видеть всякое. А твой отец… воспринимал все слишком просто. Так что я рассорился с ним и ушел жить к ней на полгода. И опять платил, просто за койко-место. А потом я… больше не мог… бегать от неизбежного. — Госпожа Юй знает? — Да, эта женщина потом нянчила ее детишек. Ее дочке уже лет десять тогда было. Так что я не только для вас с Ванцзи был «дядей Ланем»… — он вздохнул и взял племянника за руку. — Я это к чему… все ошибаются, Сичень. Все бегут куда-то, устраивают скандалы, рвут старые связи, путают себя и других. В мое время это называлось «молодость». Хочешь в Нанкин — тогда в Нанкин. Хочешь в Чикаго — так ведь границы открыты. Не мечись ты… Но если ты разлюбил этого своего… так бывает. Не всякая любовь навсегда. Да, навел ты шороху… Однако — если все прошло, это тебя ни к чему не обязывает. Только не ври ни тому, ни этому. Ты еще найдешь своего человека и… — Нет, — ответил Лань Сичень с неожиданно металлическим оттенком в голосе и высвободил руку из осторожных пальцев дяди. — Я нашел. Его. Это не обсуждается. Просто я пока не готов. — И сколько ему придется тебя ждать? Ты теперь не только за себя отвечаешь, если наобещал мальчику… Кстати, чего ты ему наобещал, болтун? Вечной любви? Золотых гор? Держи свое слово. — Я обещал ему пластиковые пионы, только и всего. Пластик разлагается миллионы лет. — Так то пластик. А то — человек… И да, пока ты не уехал — поговорим-ка о людях. Какое кольцо на помолвку дарить? — Дядя!.. — Лань Сичень неожиданно и даже как-то светло улыбнулся. — Что?! Я же сказал — еще надеюсь жениться. — Я в вопросах помолвок, конечно, не специалист… Бюджет, я так понимаю, не ограничен? Подарите Cartier. Пантеру. Кольцо она точно возьмет. — Ну смотри у меня, если не прокатит!.. Лань Сичень адресовал ему еще одну ободряющую улыбку и, перехватив поудобнее сумку, покинул резиденцию Лань, чтобы оказаться в резиденции Юй — в компании командира Цзяна, собаки Керестани, тушеной говядины с овощами и навязчивых воспоминаний о том, что они с отцом наговорили друг другу.