Пластиковые пионы

Чендлеру было сложно принять, что в закрытые двери нужно стучать, а не выламывать их с разбегу. Янли с ним не церемонилась, он с ней тоже — то, что называется личными границами, между ними приобретало характер территории общего пользования. Да и Паучиха с детских лет не особенно воспитывала в них стыдливость. Они выросли вместе, СЛИШКОМ вместе, скорее как близнецы, чем погодки — разрыв этой связи теперь давался Чендлеру так больно, так мучительно, словно от него и вправду по живому, без анестезии, по его же воле, отрубили плохо заточенным топором сросшегося близнеца. Паразитарного близнеца, отнимавшего у него перспективы, свободу и спокойствие. Но сейчас, стоя у двери гостевой комнаты — дверей в консервативном понимании в модернистском бункере Юй было всего штуки три, и две из них в санузлах — он совершал непривычное действие. Стук — тишина — стук. Это позволяло потянуть время. Успокоиться. Передумать. Уйти. Чендлер медленно разжал кулак. Надо развернуться и уйти, потому что ему в голову пришла идея, по безумности сопоставимая с фантазиями сестры. Интоксикация ядами паразитарного близнеца, не более. — Да заходи уже, — крикнул ему Лань Сичень. В комнате уютно горела старая настольная лампа. Ювелир, сидя в постели, читал бумажную книгу — как будто даже наедине с собой ему надо выпендриваться, вы посмотрите, а! Чендлер вошел и обреченно сел у него в ногах на кровать. Собака, предательница, сонно подняла голову, тяфкнула и снова ткнулась носом Сиченю в бок. Он тихо погладил ее и прошептал что-то дурацкое. Вечные его «люблю», которыми он кидается в кого ни попадя. Командир Цзян второй раз залюбовался этой сценой и снова решительно отмел всякую сентиментальность. — Как называется футболка с длинным рукавом? — невпопад спросил он. Лань Сичень рефлекторно одернул полосатые рукава и сказал: — Лонгслив. — Дурацкое слово. — Мне тоже не нравится, — он очень знакомым движением подтянул колени к груди и обхватил их руками. — Чендлер, что-то случилось? Командир Цзян подумал, что подобной гибкости стоило бы найти практическое применение. — Нет, понимаешь, я… привык с кем-то разговаривать перед сном, — смущенно сказал он. — Я пару раз звонил Полынскому, но он… в хреновом расположении духа. Ему тоже непросто. Всем непросто. Ты… поговори со мной немного. — Тебя же всегда бесило, что я много говорю, — напомнил Лань Сичень. — Да знаю я, просто… давай о какой-нибудь ерунде… — Не хочу болтать о ерунде, я пытаюсь наладить режим сна, пока мне не дали рецепт на снотворное. Может, все-таки сам справлюсь. Не люблю таблетки… хотя, наверное, придется. — Ты его сколько лет налаживаешь. Лань Сичень бросил в него книгой. — Нечем заняться — почитай мне сказку на ночь. Командир Цзян пренебрежительно глянул на серо-голубую обложу с вытертым золотым тиснением и надписью на английском. — Джек Лондон? У тебя нет ни капли патриотизма. — Зачем мне читать на родном языке? Я его и так знаю. Давай, начинай. Стоп. Серо-голубая обложка с вытертым золотым тиснением. Запах состарившейся бумаги. Четко пропечатанные буквы с засечками. Черно-белые иллюстрации в старом классическом духе — никаких экспериментов, только реализм, детали, которые хотелось рассматривать, сожалея лишь о том, что картинок в книге не насчитаешь и десятка. — Это же… — Чендлер перелистывал страницы в поисках дарственной надписи. — Это же та книга… Вот. Лань Сичень привстал и сел ближе к нему, почти касаясь его плеча острым подбородком. Чендлер чуть отодвинулся — его вдруг смутила непосредственность, с которой бывший — или снова? — друг устроился рядом с ним. — Цзян Чэну на день… Неразборчиво, — Лань Сичень прищурился, пытаясь рассмотреть, что там написано. — Рождения, от папы, и год тоже… тот год. Год, когда погиб Цзян Фэнмянь. Год, когда Цзян Фэнмянь не успел подарить сыну книгу, в которой не было ничего о революции, компартии и долге перед страной. Ее вручила Паучиха со словами вроде «да, я должна тебе отдать». Лань Сичень с изумленным видом попытался отобрать у Чендлера томик Лондона, но тот вцепился в книгу, как в самое главное сокровище в жизни. Собака, глядя на эти метания, широко зевнула. — Слушай, Флеш, не надо, если тебе будет грустно… — ювелир все-таки победил и отложил книгу подальше. — Я не хотел тебя расстраивать. Прости меня, я не знал… — Нет, — Чендлер, у которого вдруг необъяснимо защипало глаза (наверное, раздражение какое-то, надо наведаться к офтальмологу!), потянулся к своему Джеку Лондону через колени Лань Сиченя. — Я сам хочу почитать. Ложись. Ювелир смотрел на него встревоженно — этими своими трагическими, очень темными глазами, глубокими безднами на фоне бледного лица. «Ты теперь на привидение похож, а не на Белоснежку», — подумал Чендлер. Впрочем, всюду были привидения — болезненные напоминания о прошлом. Где-то у двери командиру Цзяну мерещился предшественник, почти забытый, почти неузнаваемый уже — бледная тень, таящаяся около косяка и бросающая безразличные взгляды пустыми глазницами. Где-то в резиденции Лань бродила в своих шелковых халатах, нервно шевеля длинными, длинными пальцами, женщина, которая родила Лань Сиченя, подарив ему утонченную красоту, тягу к творчеству, неукротимую жажду свободы и мрачное мировосприятие. Нет, конечно, лишь постоянное умолчание о ней — призраков порождает неспособность принимать правду. И каждый сантиметр этого дома был пропитан воспоминаниями о другой женщине, еще — пока — живой, быть может — мертвой в большей степени, чем их мертвецы. Скрипнула дверь — и в этом звуке прозвучало ее имя. В шелесте деревьев за окном — ее голос. Эхо шагов здесь — ее. Ее вещи. Ее книги. Снова ложное суждение, это ЕГО книги — те, что дарил ей Лань Сичень. Бумажные письма, перевод Бодлера, написанный его рукой. Чендлер иногда перебирал их, эти идиотские послания, перемежавшиеся засушенными веточками и цветочками. Да это так по-гейски, что, трудно было догадаться?.. В квартире Лань Сиченя не было писем Янли. Она хотела забрать их, когда «пауки» нагрянули с проверкой (и уборкой), но не нашла. Она могла быть мертва. Символически. Документально. Паучиха убеждала его солгать А-Лину — мол, кого вы вините в своих бедах, своего мертвого папашу или меня? Командир Цзян возмутился — никого. Кто во всем виноват в семье Лань — старший Лань, конечно, потому что жив! Лучше мертвая мать, чем мать, которая его БРОСИЛА. Но Чендлер не мог этого произнести. Мама любит тебя. Напиши ей письмо. Мама защищала честь «пауков». И вот А-Лин выводит на бумаге что-то, хвастаясь успехами в учебе. Мама, о которой нельзя никому говорить, будет им гордиться. И Чендлер знал — она будет. Но близко подпускать Янли к А-Лину больше нельзя. Она и прежде за пять минут умудрялась свести на нет все его воспитательные усилия. Однако — лучше ли призрачная мать, чем мертвая?.. Как долго им с генералом Юй удастся сочинять небылицы о том, почему мама не приедет на тот праздник и на этот, на день рождения, на окончание школы? И еще Чендлер, без выражения и понимания читая вслух, вдруг подумал, что, хоть и за его плечом все еще маячит тень Янли, перед ним-то больше не висит жуткая паутина, которой его опутают и съедят, если он покусится на «ее» мужика. Не то чтобы он собирался. Но, по крайней мере, не устроил бы ему теперь сотрясения мозга за пару невинных вопросов и прикосновений. Машинально проговаривая слова на чужом языке, командир Цзян ощущал, как на малую толику, но все же — отступает тревога, угнетавшая его все сильнее с каждым днем. Он понимал Лань Сиченя. Он тоже хотел бы просто засесть в бункере со стенами, защищающими от ядерного удара, бронированными окнами, библиотекой, пижонскими металлическими стеллажами и кем-то, перед кем не надо строить из себя черте что. Но ему придется ехать в Пекин, придется лететь в Москву. Придется что-то решать. Придется быть самым настоящим главой самого опасного разведподразделения НОАК — каждый день. Больше нельзя сказать — мама, я не пойду в школу, и изобразить, что умираешь от высокой температуры (а она все равно раскусит, что градусник ты нагрел, но сделает вид, что поверила). Он отвлекся от чтения и глянул на друга. Тот, со всей очевидностью, мирно спал, укрывшись одеялом до самых глаз. Не такая уж у него и бессонница, если он спит под бубнеж на английском! Чендлер усмехнулся — это я, небось, так скучно читаю, что даже его вырубает через пятнадцать минут. С другой стороны, а спал ли он прошлой ночью? Позапрошлой? Чендлер в приступе сочувствия погладил его по волосам и, опомнившись, отдернул руку, будто это были не чёрные пряди, извивавшиеся на подушке, а змеиный клубок.

***

Начальница охраны деловито приклеивала табличку возле двери общежития. Полынский, недоуменно моргая, смотрел на расписание. Недопитый кофе в его кружке остывал. Он едва не пролил на себя эту растворимую дрянь, увидев, сколько раз повторяется его фамилия на свежераспечатанном листке бумаги. Утренний душ после последней смены его не особенно освежил — так что Сюэ Ян подумал, что у него галлюцинации, и не очень-то удивился. Спортивный костюм, натянутый впопыхах на мокрое тело, неприятно прилипал. — Здесь какая-то ошибка, я не могу работать семь смен подряд без выходных, — возмутился он. — Мне нужно… иногда спать. — А, он только что назначил тебя своим новым личным ассистентом. — И что это значит? Что я должен делать? Начальница сунула скотч в карман. — Все, что он захочет. Полынский напрягся: — А… в каком смысле? — Пропащее вы поколение! Чай заваривать, книгу его вычитывать. Разговаривать с ним. Ну, слушать, какой они великий и непонятый писатель. — А где его ПРЕДЫДУЩИЙ личный ассистент? — В Алеппо. Когда последний раз выходил на связь, сказал, что там гораздо лучше, чем в горах Сишань. Полынь никогда не был в настоящих горячих точках, поэтому не рискнул представлять, какова по температуре точка в горах Сишань, где умирающий от рака легких человек хочет, чтобы он, бывший убийца, семь дней подряд наливал ему чай и читал его книгу.