Пластиковые пионы

Oh my God! How can you deny the flood That's flowing through you Korn — «Liar»

— Яо… то есть, мистер…. э-э-э… Мэн, — молодой темнокожий врач в отделении травматологии внимательно рассматривал его рентгеновские снимки. — У вас совершенно точно нет перелома. У вас подвывих, растяжение связок. На вашем месте я бы не слишком нагружал ногу и… я дам вам еще список рекомендаций… В ближайшее время я совершенно не рекомендовал бы вам бегать. Если вам нужны регулярные тренировки, попробуйте бассейн. Это… успокаивает. — ТОЧНО нет перелома? — строго спросил Яо. Он споткнулся во время пробежки, когда переключал песню — «Liar» горячо любимой им группы Korn внезапно показалась совсем, совсем неподходящей — и, пока добирался до больницы, надумал себе все существующие диагнозы, включая остеосаркому. С Яо в последнее время редко случались приступы ипохондрии, в конце концов, он потратил прорву сил и денег на психотерапию; но теперь он оказался уязвимее обычного. И сильнее обычного ненавидел уязвимость. Если прежде его переживания о здоровье, неявно унаследованные от матери, были связаны с тем, что у них — кроме них самих, двое против всего мира — больше никого нет, теперь БОЛЬШЕ НИКОГО, кроме Яо, не было не только у Мэн Ши, но и у Лань Сиченя. Яо решительно взял на себя роль опоры и поддержки их обоих. Не то чтобы его кто-то об этом просил, но… У Сиченя, похоже, не лучшие времена; нужно быть здоровым, бодрым, психологически устойчивым, выносливым и так далее — иначе как любимый человек сможет полагаться на него? Как рискнет доверять? Яо ранило молчание Лань Сиченя — вернее, его бесконечные разговоры только и исключительно о работе в ответ на аккуратные расспросы. Он не заслужил искренности самого прекрасного человека в мире. Надо лучше стараться. Надо… как-то ему доказать. Но сейчас у него болит нога и приступ неостановимых мыслей о том, что болит она неспроста. Полный провал. Врач, похоже, заметил его взвинченное состояние и устало вздохнул: — Вы пришли ко мне сами. Хотя немного хромали. — Да, точно, — Яо смущенно улыбнулся. — Простите. — Вы меня не помните? — вдруг спросил травматолог. Мэн Яо ждал и не хотел этого вопроса. — Помню, конечно. Просто счел неуместным… Бывший. Конечно, бывший. Они были вместе недолго, не сошлись характерами, разбежались. Яо нравилось, как сочетаются оттенки их кожи, когда они обнажены, нравилось лежать, тесно прижавшись друг к другу, на узкой кровати в съемной комнате — а потом поддразнивать соседей намеками на то, какой разврат творится у них под носом. Соседи поддразнивались охотно — хорошие были ребята, настоящее братство. Яо жалел, что у него как-то не сложился в те годы такой же тесный и поддерживающий круг друзей. — Я тоже, — произнес врач, попусту тратя рабочее время. — Но я рад вас видеть. Бизнес процветает? — Да, все хорошо. В дверь заглянул следующий пациент, огрызнулся в ответ на предложение подождать. — Я очень-очень рад… однако… простите, я не должен выходить за границы врачебной этики, но если б я не увидел вас сегодня, я бы даже не вспомнил… — Говорите, — разрешил Яо. Он был заинтригован. — Наверное, это единственный шанс спросить, и я им воспользуюсь. Меня очень долго преследовала мысль… не из-за нашего расставания… но почему вы тогда мне помогли? Вы же были фаворитом соревнований. Яо был хорошим — нет, отличным! — бегуном. В институтскую команду по легкой атлетике его приняли с распростертыми объятиями. Однако он никогда не стремился завоевывать медали — ему просто нравилось бегать. И, увидев, что соперник получил травму, он без размышлений бросился оказывать ему помощь. Он не считал этот эпизод своей биографии мало-мальски значимым. Просто так вышло. Просто он принял такое решение. Парой они стали уже потом — где-то через полгода. После неудачной встречи с лестницей в Шанхае Яо не мог участвовать в соревнованиях даже на любительском уровне. Он знал, что стоило бы переключиться на другой вид спорта. Но бег был частью его идентичности так же, как желание угождать, хороший вкус, любовь к украшениям и… теперь — к человеку, который делает их так, как не умеет никто другой. — Вы должны были прийти первым, — напомнил Яо. — Но раз я сошел с дистанции, вы могли… — Я так не делаю. Я не люблю конкуренцию, а грязную конкуренцию я ненавижу. Это не всегда хорошо, но если я вынужден с кем-то соперничать, я десять раз проверю, не лучше ли этого избежать… и обратиться к сотрудничеству. Моя работа — делать так, чтобы людям было хорошо. А там, где есть проигравшие… Конкуренция не ведет к развитию, конкуренция… отнимает слишком много сил. — А я не знал, что вы социалист. Следующий пациент, вновь заглянув в кабинет, пообещал написать жалобу. — Я аполитичен, — осторожно ответил Яо. — А знаете… давайте не будем все усложнять. Вы мне нравились. Считайте, что я воспользовался возможностью подкатить. Было неплохо, верно? После того, как сросся ваш перелом. — Да, довольно неплохо. Вы вернули меня в лоно гетеросексуальности. — Как?! Ну это абсолютная катастрофа!.. Врач опустил глаза, еще немного потратил рабочее время и оказался на шаг ближе к выговору от заведующего отделением. — Я решил после вас, что других мужчин буду сравнивать с вами… не в их пользу. И через два дня сделал предложение моей бывшей девушке. И… так было правильно. — Вот видите, — Яо вдруг разволновался, но виду не подал. — Зачем мне с кем-то конкурировать? Я же просто лучше всех. В Нанкине, в модернистском доме-бункере с пятью этажами ниже уровня земли, подлинной мебелью Марселя Бройера, библиотекой и самоедской лайкой по имени Керестани, один человек поспорил бы с последним утверждением Яо.

***

Но пока этот человек, разбираясь в файлах сестры — никакой, мать ее, системы! — слушал вдохновенные речи Лань Сиченя. Тот лежал на ненавидимом Чендлером диване — да-да, оригинал двадцатых годов, — закинув длинные ноги на спинку безо всякого уважения к историческому наследию. Где-то спустя час его рассуждений командир Цзян осознал, что уже давно потерял нить разговора, в котором участвовал исключительно междометиями. — Я ничего не понял, — признался он. Сичень тут же вскочил и потянул его к свою комнату. — Я тебе покажу, пойдем! Чендлер воспротивился для вида, хотя покорно шел за ним вверх по лестнице: — Парню своему показывай… Бесполезно. За четыре дня их совместной жизни Чендлер понял, что если Лань Сичень хочет поговорить о своей работе, его может остановить только пуля в лоб. Впрочем, подолгу и с охотой говорит он только об этом — командир Цзян подозревал, что его друг в монологи о материалах и конструкциях убегает от необходимости произнести вслух что-то другое. — Мне нужно мнение со стороны, — ювелир тем временем разгребал на столе завалы какого-то хлама, который притащил из резиденции Лань. — Мне надо переделать брошь, мне не нравится, что у нее болтается подвеска, а если добавить на нее зажим, можно будет носить разными способами. Но, мне кажется… немного перегружено. Брошь… Множество прозрачных пластиковых лепестков с вкраплениями фольги, в сердцевине — несколько недорогих жемчужин и пара гранатов, кажется, «добытых» из сломанных винтажных серег. Чендлер помнил, что накануне Сичень расколупывал эти серьги, найденные еще до Чикаго на блошином рынке. Алюминиевая оправа, намеренно искривленная, словно оплавившаяся, посеребренная цепочка с крупной барочной жемчужиной — та самая «подвеска», которая не нравилась Сиченю. Чендлер не разбирался в этих штуках, которые люди зачем-то цепляют на себя. Он носил только браслет с фитнес-трекером. И мысленно сверил работу Сиченя с тем, что предпочитала мать — уж она-то эталон вкуса в вопросах украшений. Матери, наверное, не подошло бы. Слишком мрачная безделушка, похожа на… Чендлеру пришло в голову, что она похожа на раковую опухоль, но уместность этого сравнения стремилась даже не к нулю, а к отрицательным значениям. — Дохера перегружено, как и все у тебя, — отмахнулся он. — Дай руку. — Зачем? — Дай руку. — Чендлер, что ты делаешь? Командир Цзян вцепился в запястье Лань Сиченя и приложил его ладонь к своей. По ширине выигрывал он, по длине пальцев — ювелир. — Почему у тебя такие длинные пальцы? Сичень недоуменно ответил: — Потому что у меня все кости длинные. — У меня тоже кости длинные, — заметил Чендлер (и не только кости, хи-хи, хотел добавить он). — Мы одного роста. — Нет, у тебя кости пропорционально крупные, Флеш, у тебя и грудная клетка широкая. А у меня они просто длинные. Что ты ко мне пристал? — Не знаю. Всегда думал, что у тебя очень странные руки. Чендлер заинтересованно провел по его указательному пальцу, отслеживая выпуклости суставов. Лань Сичень похудел от переживаний (и если бы только от них — командир Цзян вообще не понимал, как он функционирует при таком концлагерном калораже), и теперь его пальцы, бесконечные, тонкие и бледные, выглядели почти инопланетно. Бесконечные, тонкие, бледные, хрупкие, нервные, осторожные, холодные… нет, ледяные, легкие, невероятные пальцы. Чендлер даже не ожидал, что способен подобрать столько эпитетов. — Ты всегда думал о моих руках? — Лань Сичень рассмеялся. — Ах вот оно что!.. — Да ну тебя нахер! «Да, я всегда думал о твоих руках, о том, какие они холодные, о том, что Янли их не согреть — где ей их греть-то? На своем нулевом размере?» — проворчал внутри себя Чендлер и только потом понял, ЧТО именно пришло ему в голову. Это было чудовищно. И честно. И… И ладно Янли, а гуаньшаненок — тот вообще не кандидат в грелки. Командир Цзян никогда не считал, что «конкуренция не ведет к развитию и отнимает слишком много сил». Всю свою жизнь он потратил на невидимое миру состязание и теперь, то ли по инерции, то ли по врожденной необходимости, не мог остановиться.

***

— А ты встал уже, что ли? — командир Цзян заглянул в гостевую комнату. — А ну ложись обратно, я тебе завтрак в постель принесу. Пусть знает, что в Нанкине обитают романтики не хуже, чем в Чикаго! Однако Лань Сичень сидел, низко наклонившись над столом и закрыв лицо руками. Перед ним лежало то, что еще недавно было «дохера перегруженной» брошью с черными пластиковыми лепестками. Обломки, осколки, несколько уродливых жемчужин. — Ты чего?! — изумился Чендлер. — Из-за того, что я сказал?.. — Нет, — ювелир устало откинулся на спинку стула. — Просто это… не то. Не то, что я хотел бы сказать. В комнате пахло сигаретным дымом. Командир Цзян не сумел бы сосчитать, сколько окурков лежит в металлической пепельнице (дизайн Марианны Брандт, черт бы побрал западничество Паучихи — чистой воды госизмена!). По его измученному виду и жутким синякам под глазами было понятно, что он не «встал уже» — он вообще не ложился и провел всю ночь за работой, результатов не имевшей. За окном было светло, но настольная лампа горела — пропустил рассвет, забыл ее выключить. Чендлер с ужасом понял, что даже таким — осунувшимся, уставшим, небритым, растрепанным — им любуется. Да что в нем такого, что глаз не отвести! Надо бы не таращиться, а утащить умываться и завтракать. — Кому сказать? Мэн Яо? — командир Цзян испытывал потребность упоминать его имя примерно так же, как люди непреодолимо отрывают корочку с едва зажившей раны или расшатывают больной зуб. — Себе. — А ему нравится?.. — вкрадчиво уточнил Чендлер, устроившись на краешке стола возле ювелира. — Да, нравится, — Сичень обессиленно закрыл глаза. — Но если это не нравится мне… то не имеет смысла. — Я так рад это слышать. — Почему? — Потому что ты… любитель вредить себе ради счастья других. А сейчас ты немного уже… Я… фу, что-то я нынче совсем… забей. Слушай, в Нанкине столько всего красивого… театр еще не достроили, должны открыть летом, но… может, погуляем где-то? Слива же наконец-то зацветает, в садах такая красотища. Развеешься… Март выдался холодный, цветение запоздало, но теперь на склонах горы Мэйхуа буйство розовых лепестков привлекает толпы народу. Его фантазия рисовала Белоснежку среди цветущих деревьев: вот он запрокидывает голову, улыбается, набрасывает что-то в своем скетчбуке… и не дает себя фотографировать. Он терпеть не может фотографироваться, дурак. — По ветру развеюсь? — хмыкнул Лань Сичень, немного взбодрившись. — Я подумаю. — Нельзя же сидеть здесь безвылазно. — Но ведь ты сказал, что это бункер? Бункеры предназначены для безвылазного… сидения. — Это после ядерной войны. — Мне кажется, я ее уже прошел. — Белоснежка… если тебе нужно, ну… если правда нужно поговорить… — Черт побери, Флеш! — неожиданно возмутился ювелир. — Я не хочу говорить о том, чего не хочу помнить! — Ты думаешь, это поможет? — Если все будут на меня давить, это поможет еще меньше!.. — Ну и сиди тут… — командир Цзян махнул рукой и направился к выходу. — Он сказал, что все, сделанное мной… дешевый китч, — вдруг сказал Лань Сичень ему вслед. Чендлер обернулся. — Кто? — Мой отец. Командир Цзян вернулся и сел на пол у его ног на свежекупленный полосатый ковер. Узкие босые стопы Лань Сиченя тонули в его синтетическом ворсе. Чендлер с трудом удержался от того, чтобы обнять его колени или взять руки в свои — но постарался говорить с интонацией, эквивалентной этим действиям. — Ты же знаешь, что это не так. Люди платят дикие деньги за твои пластиковые пионы. Умные люди из богемы. Художники, модели, другие дизайнеры. Они-то шарят. Он просидел в своих горах двадцать лет, мир изменился, он не может… — Двадцать три, — поправил его ювелир. — Он бросил нас двадцать три года назад и… нет, в этом вопросе я его слушать не буду. Но… он сказал, что я заигрался в подростковый протест. Что я выгляжу как бездомный, что я… что я не должен носить голубой цвет. Цвет, Флеш!.. Я не ожидал такого. Мы двадцать три года не виделись! И сгоряча ляпнул ему… ну, про парней… сказал, что… что я лежал в психушке и трахался с мужчинами в туалетах клубов. Ты же понимаешь, как он отреагировал? Наверное, хорошо, что он нас бросил. Я бы не вынес слушать этот бред ежедневно… всю мою жизнь. Я и сам так про себя думаю, но он мой отец, он не должен такое обо мне говорить! Я знаю, каким я должен быть, чтобы он хотя бы немного меня… чтобы он хотя бы меня не отвергал. Просто я уже не успею стать этим человеком. Наверное, я мог бы… если постараться. Но… я всегда недостаточно старался и… у меня нет времени на то, чтобы выстроить из себя личность, которую он одобрит. У него нет времени на то, чтобы получить правильного сына. Мы друг друга ничем не порадуем. — Так ведь и дед Женьшень пытался из тебя вырастить… свое подобие, — заметил Чендлер и испугался, что, прервавшись по его вине, Белоснежка уже не станет продолжать. Но он говорил и говорил, будто чувства, бушевавшие в нем, достигли такой силы и такой свирепости, что сорвали печать умолчания, довлевшую над ним (и всеми, кто был рядом с ним) последние недели. — Пытался, но… понимаешь… я всегда знал, что он меня любит. Даже если я не такой, как ему нужно. Он меня ломал, он меня критиковал, он цеплялся к каждому моему шагу и каждому моему решению, но он… он меня любит, даже если я — полное разочарование. Понимаешь, мы с ним могли скандалить часами, я после академии тоже давал жару… а на следующий день преспокойно пить чай и играть в шахматы. И я знал, что, если я хлопаю дверью и сваливаю к себе навсегда-навсегда, в старом доме меня все равно ждут, даже если ждут для выволочки и нотаций. Он выплатил мои долги, закрыл мои кредиты, он купил мне квартиру, в конце концов! Он уговорил меня лечить депрессию, когда я сам уже ни черта не соображал, и… — У тебя нервная анорексия официально. Не существует никакой врачебной тайны, если вопросы задает глава «Красных пауков». — Откуда… а, ну да, ты же шпион. Как я мог забыть… — Сичень горько усмехнулся. — Мало ли, что там написано официально… Мне было больно, мне было хреново от его любви, но это единственный доступный ему способ… а отец… Понимаешь, я ведь мог заслужить его одобрение. У меня был шанс хотя бы… сыграть… изобразить… но я… — Ты не захотел ему врать? Хотел, чтобы он принял тебя… настоящим? — Я сказал, что он убил мою мать. Чендлер поперхнулся. — Что?.. Это ж надо такое брякнуть! Нет, если верить Паучихе — а есть ли основания не верить Паучихе? — сказал-то Лань Сичень чистую правду. Старший господин Лань дерьмово обходился с женой. Чендлер вырос под крылом сильной и властной матери, женщины, которую многие мужчины боялись и ненавидели; но прежний командир Цзян при детях был с Паучихой нежен и добр, даже если она муштровала его похлеще, чем подчиненных и наследников. Привозил ей какие-то сувениры, спрашивал о делах, украдкой целовал в плечо или в шею, думая, что дети не видят — очень легко, несмело. Она смеялась и ругала его, но Цзян Фэнмянь не обижался, а по-доброму подкалывал ее в ответ. Они не достигали согласия почти ни в чем, но между ними разливалось тепло. Не жар страсти, не пламя влюбленности — уют домашнего очага. А в резиденции Лань царила иная атмосфера. Все замолкали, когда приходил старший господин Лань. Жена подхватывала на руки Ванцзи и без единого слова убегала к себе… к пианино. Сразу становилось зябко. Может, поэтому у Сиченя ледяные руки, и он все время мерзнет. Нет, конечно, мерзнет он потому, что у него мало мышечной и жировой ткани, а руки холодные из-за низкого давления, но… Но «убил мать»? Она же сама села в ту машину, сама напилась до беспамятства, сама… — Я идиот, — произнес Лань Сичень вместо прямого ответа; он мелко моргал, в глазах у него стояли слезы. — Я уже ничего не смогу исправить. Он не будет слушать моих оправданий. Я не знаю, как… он умирает, Чендлер. Он умирает и ненавидит меня. Мой папа умрет… назвав меня напоследок психически больным извращенцем. Вот что я сделал. Но я не знал! Они мне не сказали… что это будет последний разговор. А я же… я тупой, честное слово, я даже не подумал, зачем все это!.. Зачем все это так срочно и так… странно… Я все ему высказал. Мне что, сложно было промолчать?! И… он умирает. Я даже не смогу ему сказать того, что я чувствую на самом деле. Как я хотел… чтобы он… ладно, это больше не имеет смысла, да? — Белоснежка, тебя… нужно обнять? — Зачем? — Ну, мне кажется, когда люди говорят о сожалениях и… когда им грустно… они хотят, чтобы кто-то их обнимал. «Не смей, не смей мне в этом отказывать, Белоснежка, придурок». Командир Цзян хотел обхватить руками, прижать к себе этого странного ранимого человека, услышать его сердцебиение, дать пролиться его слезам и никогда, никуда больше не отпускать. Пусть говорит все, что считает нужным. Пусть остается столько, сколько ему необходимо. Пусть остается навсегда. Это бункер. Это же гребаный засекреченный бункер. Отсюда… нельзя никуда выходить. Там, снаружи, слишком больно. — Не надо, — ювелир потер глаза тыльной стороной ладони. — Я позвоню Яо, расскажу, что изменил… композицию. Изменил композицию этой броши. Чендлер, прости меня. Я не должен навешивать на тебя свои проблемы. Я сам регулярно устраиваю себе персональный ад и тащу в него других. Пожалуй, недалеко я ушел от отца. — Ты есть-то будешь? — Чендлер тяжело поднялся; у него затекла нога от неудобной позы. — Позже. Спасибо и… прости. Еще моего нытья тебе не хватало. — Знаешь, Белоснежка… — командир Цзян утешительно похлопал его по плечу. — Мне чертовски не хватало твоего нытья.