Пластиковые пионы

Лежа в темноте, Лань Сичень думал, почему, черт возьми, везде, где ему доводилось жить, кто-то трахался за стеной, еще и с полным пренебрежением к окружающим. В резиденции Лань и в доме Вэй Усяня это были одни и те же люди, в первой, так сказать, локации скрывавшиеся лишь от дядиных ушей и глаз, уважаемый старший брат ведь полностью на их стороне, может и послушать из солидарности, а во второй — плевавшие на все разведки мира. Несмотря на то, что нынешний хозяин резиденции Юй (которую никто не рискнул бы называть резиденцией Цзян) был с Лань Сиченем вежлив и предупредителен, щадить его чувства вовсе не собирался. Отсутствие перегородок и капитальных стен в доме тоже добавляло веселья. Беруши не особенно помогали — крики и стоны раздавались слишком громко. «Да, да, назови меня своей сучкой! Грязная сука!», «Госпожа желает, чтобы ты гавкал!» (голос, произносивший это, принадлежал Чендлеру) и бесконечные «Да! Быстрее! Да-а-а-а-а-а!», мужские и женские, в зависимости от того, кто свалился на голову и другие части командира Цзяна сегодня. Не постель, а проходной двор какой-то. А потом он жалуется, что у него сил нет!.. В этот раз к стонам и крикам примешивались шлепки, звон и какой-то… цокот… Ювелир испытал (и зря) глубочайшее сочувствие к охране, этим невозмутимым «лотосам» с каменными лицами. «Лотосы» стойко несли свою службу, игнорируя все события в резиденции, не представлявшие угрозы для ее обитателей… и для ее тайн. Когда звуки затихли, Лань Сичень прокрался в то место, которое служило здесь кухней, чтобы попить воды, и там же наткнулся на Чендлера, сидевшего за столом в странном виде — в майке, в трусах и в туфлях на каблуках жуткой высоты. Глаза у него были густо подведены фиолетовым. — Да что ты на меня вылупился-то, — зевнул Флеш. — Сейчас посижу тут и спать. Что-то я затра… зае… устал, короче, я. — Зачем это все, Флеш? — спросил Лань Сичень, наливая воду в стакан из графина. — Как-то ты не воодушевлен. — Столько сил на это уходит, ты бы знал. — Я, как бы тебе сказать, не монах. — Это другое. Я же… никогда… никого… Не знаю, может, если б я кого любил, этого было бы иначе. Но это… понимаешь… как картон жрать. Нет, для кого-то и не картон, я же сам вижу, как их заводит… если я соглашаюсь. А мне жалко, что ли? Ну, людям нравится, чего им отказывать? Я молодой, симпатичный, я кучу времени на эти мышцы угробил, не пропадать же добру зря? Но я… только раз… зачем я тебе все это говорю? Чертовски устал, не контролирую речь. — Затем, что я с тобой своими чувствами делюсь, мы же друзья, — Лань Сичень сел рядом с ним. — Тебе не кажется, что это насилие над собой? — Почему насилие? — Флеш махнул рукой. — Бывает и весело. Мне не трахаться теперь, что ли — аппетит приходит во время еды, как говорится… Мне только раз в жизни кто-то нравился настолько, что я сам думал… Так чего думал, оно и было, только я струсил и… ну… ладно, плевать. Дурак был малолетний, может, сейчас бы поступил иначе. Но что жалеть? Тогда-то я считал, что прав. — Это был мужчина? Не потому ли командир Цзян так нервно реагирует на его отношения Яо, что сам когда-то был влюблен в парня и не позволил себе открыться? Так значит, «старые военные династии» с их гомофобией и ему личную жизнь испортили? Это многое объяснило бы… Но это не мешает ему проводить ночи со всеми подряд!.. Здесь явно какая-то мрачная тайна. — Ой, забей, — Чендлер уронил голову на руки. — Отвали от меня. У меня совершенно нет сил. — Пойдем спать. — Там простыни менять надо, — простонал Флеш, — я просто встать не в состоянии, а горничные… — Я поменяю. Где чистые лежат? — У тебя руки из задницы в любом бытовом деле. — Плохо поменяю, значит. Командир Цзян на минуту сконцентрировался, тоном, соответствующим должности, дал ему указания и снова устроил голову на столе. В его «комнате» стоял густой запах парфюма, сигаретного дыма, пота, чего-то однозначно телесного, просачивался за ширмы и перегородки. Лань Сичень открыл окно, не глядя сгреб в охапку постельное белье, кое-как застелил новое и мысленно усмехнулся реплике про «руки из задницы». И что с того? Эти же руки делают вещи, которые нравятся Яо. Черт, как же двусмысленно звучит! Черт, как хочется быть сейчас рядом с ним. Но… — Ну ты мастер, — буркнул Чендлер, появившись в дверях уже чистым и освежившимся, без капли своего дикого грима. — Сам на этом и спи. — С тобой? — фыркнул Лань Сичень. — По мне Керестани соскучится, будет скулить… — Бесишь, — весомо сказал командир Цзян, перестал ворчать и рухнул на кровать. — А если я скулить буду? — Да ну тебя!.. — Нет, правда, побудь со мной, пока я не усну. Что-то мне… тяжело нынче все это. — Я посижу, — тихо пообещал ему Лань Сичень. Пожелав Чендлеру спокойной ночи, ювелир опустился на пол возле кровати и положил голову на край. Он получил рецепт на снотворное, успел забежать днем в аптеку и уже выпил таблетку — но вопли из спальни Флеша помешали. Теперь его упорно клонило в сон, но вырубиться у постели Чендлера было бы глупо. А тот, похоже, еще не собирался успокаиваться. — Что ты любишь в сексе? Что тебе нравится? — Твое какое дело? — Сиченя аж перестала мучить дремота от таких вопросов. — Не знаю. Мужчины разговаривают о таких вещах. — Блин, спи уже. Чендлер что-то буркнул, но, завершив недозволенные речи, моментально — наверное, в том свойство всех армейских — уснул. Ювелир сочувственно посмотрел на этого странного человека — его лицо теперь расслабилось, разгладились морщины, и он был поразительно похож на себя двадцатилетнего. Но, как и у Янли, у Чендлера была огромная, страшная, сложная часть жизни, о которой Лань Сичень не знал абсолютно ничего и не имел права спрашивать. И, пока он думал о жизни командира Цзяна, сон настиг его в самой неудобной позе, от которой наутро со стопроцентной гарантией должны болеть спина и шея. Но проснулся он в своей — гостевой — постели и не помнил, как туда попал. Лань Сиченя разбудила Керестани, полная намерений вытащить его в атриум и повалять по земле от избытка чувств. Во дворике резиденции было прохладно и влажно, тянуло сырой листвой. Ювелир закурил, пока собака носилась туда-сюда. Вот откуда у нее столько энергии? — Хозяин уехал до обеда, приготовить вам завтрак? — спросила, выглянув из окна, горничная, определенно похожая на девиц из «Цзыдянь». — Кофе, если можно, — откликнулся ювелир. — Принесете чашку сюда? Она принесла. Чашку пришлось защищать от собаки, но Лань Сиченю было весело.

***

— Так, я вынимаю, сейчас будет больно. — Да мне всю дорогу было больно. — А что ж ты не сказал? — В прошлый раз было точно так же, там же нервные окончания, как может быть не больно?! — Я вообще не помню прошлый раз. — Нам было по пятнадцать лет! — Ты ходил с серьгой в ухе в пятнадцать лет?! — Чендлер, наконец, закончил свои манипуляции простерилизованной иглой. — Ты же хороший мальчик! — За кого ты меня принимаешь? Я НЕДОСТАТОЧНО хороший мальчик, я ходил с булавкой, — Лань Сичень поморщился то ли от боли, то ли вспоминая давние годы. — Потом дядя заставил ее снять. Мне кажется, остался след?.. — Да, я пытался проколоть в том же месте. Что тебе в голову взбрело?.. Ювелир пожал плечами. У него был ответ, но посвящать командира Цзяна в свои планы он не собирался.

***

Вечером они сидели в гостиной — вернее, в пространстве, отделенном черной лакированной ширмой от спальни Чендлера, просторном, даже пустоватом, и Сичень читал, все также закинув ноги на спинку старого дивана с металлическими трубами вместо подлокотников. Он натащил сюда подушек из других углов дома, и это модернистское чудовище стало наконец-то пригодным для отдыха. Собака лежала подле на полу, и Сичень время от времени, спустив длинную тонкую руку, почесывал ее загривок. Командир Цзян время от времени бросал взгляды в его сторону. До чего нелепое существо!.. На нем была бежевая толстовка (чуть менее мешковатая, чем все прочее тряпье) и почему-то подкатанные до середины икры драные джинсы, а волосы — той длины, на которой обычно мужчины сдаются и идут стричься — желательно покороче. И в хвост их толком не собрать, и в глаза лезут… Сам Чендлер после поездки в Иран побрился налысо и выглядел как бандит, чему внезапно был очень рад. А Сиченю шли эти рассыпающиеся, неровные пряди, закрывающие шею, падающие на лицо. Их так хотелось отвести в сторону, заправить за ухо, но Чендлер все это время держался. С трудом. Теперь простая серьга из хирургической стали в еще припухшей мочке добавляла Сиченю подросткового бунтарского очарования. Непутевый он мужик, думал командир Цзян, ну как его отпустить-то. Тебе ж тридцать четыре года, что ж ты… что ж ты. — Недостаточно хороший мальчик, — припомнил он недавний разговор. — А ведь это на тебя похоже. Вечно ты страдаешь, что недостаточно хорош. — Я объективен, — откликнулся Лань Сичень, не отрываясь от книги. — И для своего парня ты хорош недостаточно? Ювелир задумался на мгновение и просто кивнул. Чендлер чуть не взбесился, но вовремя себя осадил. Не хватало еще скандал устроить! — Это он… тебе сказал? — как можно более ровным тоном поинтересовался он. «Если этот гуаньшаньский ублюдок посмел такое ляпнуть — ноги ему переломаю. Нет, руку оторву и съесть заставлю, вот что я с ним сделаю!» — Это я себе сказал, — вздохнул Лань Сичень, откидывая голову на хромированный подлокотник дивана; в одном этом движении было столько беззащитности, столько уязвимости, что Флеш окончательно уверовал в наличие у себя сердца. — Он такой… ты знаешь, он… ему надо соответствовать. А я сейчас не могу. — Он должен принимать тебя таким, какой… — Расхожее заблуждение, — перебил его ювелир. — Ничего он не должен, ничего я от него не стану требовать, Флеш, не имею права. Я приму в нем все. Не приму только, если он меня разлюбит, вернее сказать — не переживу. Если меня еще кто-нибудь бросит, я с ума сойду, честное слово. Но еще страшнее — если я его задену… тем, какой я сейчас. Вот я вывалил на тебя свои откровения — а представь, если б на него? Он же меня любит, каково будет ему это слышать? Причинять ему страдания — какое я имею право… А если я этого не хочу — пусть он не узнает меня настоящего в той же мере, что знаете вы с… с ней. Вот это все… я не хочу, чтобы он видел меня таким… постоянно. Приду в себя — тогда уже вернусь в Чикаго. Сделаю все так, как нужно. Буду идеальным возлюбленным из книжки. А то ведь он… Он и так со мной натерпелся. Я по глупости вел себя с ним… ну, не лучшим образом. Впрочем, ты ведь знаешь? Была же прослушка, камеры, чтение переписок. — Все было, — признался Чендлер, ошарашенный тем, что услышал. — Но если ты боишься, что он тебя бросит из-за твоей депрессии, может… найдешь себе парня понадежнее? Сичень мечтательно улыбнулся. Улыбался он нечасто, особенно теперь, но когда случалось подобное — его лицо, словно выточенное из нефрита, бледное, тонкое, — светилось. Четче обозначались морщинки вокруг глаз, трещинки на губах — все обыденное, человеческое. Чендлер почему-то всегда радовался его улыбке, даже предназначенной какому-то недотепе-американцу сомнительной профессии. Но американца холодно, расчетливо, сознательно презирал. — У меня нет депрессии, — ответил Сичень. — И… нет, никого я искать не хочу. Никого лучше, чем он, мне не найти. Я боюсь его ранить. — Да видел я его… Вертихвост какой-то. Стоит ли он таких переживаний, сам посуди? Может, тебе нужен мужик покрепче, чтоб на руках носил? — Это я его носить на руках должен. — Ну, тут тебе и тренировок не нужно, чего там носить-то. Хотя, не обессудь, подкачаться тебе стоило бы. — Что, я и для тебя недостаточно хорош? — рассмеялся Лань Сичень. Флеш выругался и уткнулся в ноутбук, но сосредоточиться на делах не мог. Его подмывало сказать — для меня-то ты хорош, каким бы ни был, гребаный ты псих. Но он не сказал, потому что никак не мог поверить, что вляпался в такое дерьмище. И что намерен погружаться в это дерьмище все глубже, по самую макушку.