Пластиковые пионы

— Господин Мэн, звезда моя, у меня есть отличный виски, не хотите ли, простите мне мою прямоту, выпить? Антиквар стоял в дверях в чем-то просторном и струящемся с пышными белыми рюшами, в остроносых тапках, расшитых бисером, и с аккуратно заплетенной косой, внезапно придававшей ему легкое сходство с очень, очень далекими предками. В руках — неизменно увешанных перстнями — у него была бутылка. — Даже не знаю, что тебе ответить, — дипломатично сказал Яо. Он давно не пил алкоголь. — Вы слушаете Blackpink на весь район. Полагаю, вам не помешает немного расслабиться. — Что ты имеешь против горячих азиаточек? — хмыкнул Яо. День с утра был еще мало-мальски выносимым. Но на выходе из офиса мать сообщила ему, что НУЖНО продать то самое кольцо с пластиковым пионом, которое Яо примерял в первую встречу с Лань Сиченем. На него уже стояла очередь из покупателей, не следовало медлить. Два дня назад Сусанна отсняла для Яо оставшиеся украшения из коллекции — на моделях разного пола, возраста и расы, без ретуши, с лицами и телами, замотанными полиэтиленом, на фоне какой-то обугленной доски, которую тащила через весь город. Ради последних кадров она ее спалила окончательно, несмотря на бурные протесты Яо — мол, небезопасно. Зато бюджетнее некуда. Но прозрачные слои с цветными бликами осветительных приборов и отсветами пламени, белые, черные, веснушчатые, волосатые, тонкие, мощные, какие угодно руки служили великолепным фоном для изысканно-жутких колец и браслетов. Сичень, кажется, одобрил — написал, что интересно. Вышло — да, интересно; красиво, тревожно, со всеми необходимыми повестками и оттенками смыслов — безупречно. Яо помогла эта съемка: глядя на «Облачные глубины» глазами Су, он перестал ассоциировать коллекцию с собой. Однако… не это кольцо. Яо обожал янтарную игру света, трепетные медовые лепестки, гладкость, невесомость, прочность… и то, как оно смотрелось на его изящной, маленькой лисьей лапке. Столько любви таилось в пластиковом пионе, столько нежности. Продать? Только со всей рукой!.. Так что, обменявшись с матерью идеями, он вернулся домой, поужинал и лег страдать, принимая неизбежное. Но он не хотел страдать под любимую грустную музыку. Поэтому выбрал нелюбимую. И не грустную. — Когда азиаты используют скверные штампы про азиатов, как это называется? — заинтересованно спросил его антиквар. — Самоэкзотизация. Но тут все немного сложнее. Мы РАЗНЫЕ азиаты, нужно учитывать внутрикультурный и исторический контекст и… черт, ладно, кажется, я объективирую женщин на этнической почве. Но если принимать белых и цветных как бинарные оппозиции, это не имеет значения. А если рассматривать с точки зрения пересечения гендерной и расовой дискриминации… Тьфу, я запутался. — Все равно — потрясающе, я узнал много новых слов, — в голосе Мо звучало уважение. — Яо, моя вы горячая азиаточка, я не могу слушать эту музыку, меня она оскорбляет как белого техасского расиста и поклонника других жанров. Молю вас, вернитесь к Мэнсону и Korn, пощадите мои уши и душевное равновесие. — Ну какой из тебя расист? — Яо развеселился; он прекрасно знал, каких убеждений придерживается Мо, к тому же, кажется, какие-то его прабабки были чероки. — Ладно, заходи. Яо пьянел небыстро, но таких возлияний не позволял себе с университетских лет. Каждый следующий глоток все дальше уносил от него мысль об утреннем похмелье, опухшем лице и мешках под глазами. Мо считал преступлением против человечества разбавлять виски, пил лихо и со знанием дела. Четки с черепами, огибающие его запястье несколько раз, звякали о бокал. Яо печально слушал этот звон, заменивший теперь музыку. — У вас сейчас, строго говоря, наркотическая ломка, окситоциновая ломка — презренная физиология! И ее надо пережить, — Мо рассматривал Яо через стекло бокала. — Я могу это понять, мой прекрасный, я это сам когда-то перенес. О, эти живые так непредсказуемы… а самому быть живым так больно. — Расскажи, как это было. — Ох, — антиквар пожал плечами. — Это случилось давным-давно и не принесло мне счастья, но, когда он уезжал… когда возвращался к своей Юноне и прелестным детишкам… мне казалось, что от меня заживо отдирают кусок плоти, и у меня кровоточит каждая пора. «Я прянул к телефону, словно к манне небесной среди мертвенного зноя», знаете, у Лорки? Но ваша участь печальнее, дорогой мой, ваш возлюбленный — хороший человек. Вы вряд ли можете утешить себя мыслью, что избавились от заправского подлеца. — Да, — Яо закрыл глаза, смакуя вкус алкоголя и горечь истории Мо. — Он хороший человек. Что у тебя стряслось? — У меня? — Да, с чего ты-то решил напиться? Ты же только куришь. Твой болевой синдром больше не снимается каннабисом? Мо накрутил на палец конец косы, подбирая слова. — Знаете, я… я решил отпраздновать принятие одного решения. Я… был свидетелем многих печальных историй и однажды оказался непосредственным участником. Однако я, быть может, готов вновь кинуться в эту пропасть… когда… найду достаточно интересную пропасть. — Хочешь завести отношения с кем-то живым? — догадался Яо. Бедный мертвый Тадзио! Он же, как известно, ревнив. — Нет, — антиквар вздохнул. — Не хочу в значении «намерен», просто… пожалуй, не буду особенно усердствовать в том, чтобы от этого сбежать… когда обстоятельства сложатся подобным образом. — Только нужно, чтобы человек тебя любил, Мо. — О, это лишнее. Мне будет достаточно, полагаю, если это не будет приносить невыносимых страданий. — А почему ты решил поделиться этим со мной? — О, — Стрэндж Мо помолчал, снова тщательно выбирая выражения. — Я мог бы быть высокопарным, как всегда, но позволю себе роскошь говорить просто. Вы мой друг. Если вам по какой-то причине претит это слово, я использую «приятель» или «единомышленник»… или, если хотите, «товарищ», сути это не меняет. — «Товарищ» — это что-то в духе Майлберри Ливса, — улыбнулся Яо; ему было очень приятно слышать то, что сказал антиквар. — Вы его не знаете, он у меня работает. — Удивительно, но знаю. Мы подписаны друг на друга в социальных сетях. У него вышел великолепный материал о вашем прекрасном принце. Я прочел с огромным удовольствием. Мой дорогой, с вашего позволения, друг! Поверьте, все будет хорошо. Такие отчаянные идеалисты, как ваш заклинатель пластика, если любят, то на всю жизнь. Это и благо, и проклятие. Но сладчайшее проклятие, я полагаю. Когда Мо ушел, Яо почувствовал себя так одиноко, как никогда прежде. Он не знал, как правильно поступить — было два варианта, и по ощущениям оба они ему не подходили. Можно было пройти через эту боль разлуки, страдая изо всех сил (с Blackpink в наушниках) или отвлечься на что-то конструктивное. Яо не хотел проживать ужасные чувства, охватившие его, и не понимал, как продолжать свою стерильную, откалиброванную, правильную жизнь, когда в ней ПРОИЗОШЕЛ Лань Сичень с его укусами-поцелуями, холодными руками и трещинками на губах. Он просто хотел лежать у ювелира на груди и обсуждать с ним отсылки к Малеру, Гигеру и Чжан Хуаню в новой коллекции из переработанного алюминия или что там Лань Сичень придумал. Все. Это — его единственная биологическая потребность. Они будут это делать. Вместе. Скоро. Очень скоро. Но… Презренная физиология. Яо включил камеру на телефоне и посмотрел на себя. Это завтра утром его будут волновать отеки и синяки, а сейчас, пока алкоголь не сделал свое черное дело, его глаза блестели, щеки розовели, волосы растрепались, и выглядел он, пожалуй, довольно мило. Он сделал несколько фотографий и отправил их Лань Сиченю, после чего отбросил в сторону телефон и — слово «вырубился» идеально иллюстрировало его состояние. Наутро он увидел, что сообщение прочитано — но осталось без ответа. Ответа он ждал сутки. «Что-то случилось?»

***

Голод. Никотин. Творчество. Спорт. Нудная бессмысленная работа. Какой-то пункт из перечисленных способов отвлечься от непрекращающихся мыслей был травмирующим, но Лань Сичень не помнил, какой. Или два. Один из них — определенно — нудная бессмысленная работа. Он систематизировал библиотеку в резиденции Юй, расставив все книги по дате издания, и раз десять переделал чертову черную брошь. Она ему все равно не нравилась, он собирался изменить комбинацию элементов снова. На спорт у него не было сил (хотя Чендлер пытался его приобщить к своим тренировкам, как в юности), а голод и никотин опять стали его постоянными спутниками еще в Шанхае. Он не сказал в клинике, что у него полторы недели были приступы тошноты при одной мысли о еде и что он до сих пор ест с большим трудом. Все равно скоро должно пройти. Лань Сичень уверял себя, что ему станет легче — и тогда… и тогда обязательно… совершенно точно… уже вот-вот… и… Если размышлять в отрыве от эмоций, был и другой выход. Ювелир прекрасно понимал, что у него есть деньги, что он может купить билет на самолет, собраться и улететь в Чикаго. Что будет тяжелейший долгий перелет с пересадками, джетлаг, шум, замкнутое пространство с незнакомыми людьми и постоянная нервная тошнота, но потом — Яо с его ямочками на щеках, нежной кожей, ласковой улыбкой, с его заботой и теплом. Немного страданий — и у него будут дни и ночи с человеком, который любит его, и на коротком отрезке времени не так уж важно, какую часть его личности любит Яо. Но он не мог. Он смотрел на фото Яо, восхитительно раскрасневшегося и растрёпанного, и даже не мог ему ответить. Потому что отвечать Яо должен был тот Лань Сичень, с которым он гулял по Чикаго и целовался (ой, не только…) в кладовке. А этот Лань Сичень состоял преимущественно из самобичевания и боли. И опасался, что в нежных лучах своего американского солнца будет не предаваться телесным удовольствиям (хорошо бы, конечно, им предаться…), а рыдать. Все время, пока не кончится виза. А так нельзя, так нельзя. Яо создан для любви, а не для слез. Мало того, что «Лань-гэгэ», с багажом детских травм, сомнений и сдвигов по фазе, навязался целеустремленному и амбициозному человеку, у которого своих забот хватает — так еще и не может привнести в жизнь Яо ничего хорошего. А это… черная неблагодарность, в конце концов! За все, что Яо сделал для него!.. Отношения должны приносить радость. Очень мудрая фраза, между прочим. Какая сейчас от Сиченя радость? …и если подумать, Янли тогда, в Благовещенске, во многом была права. Он верил ей весьма избирательно: в худшее из сказанного. Так Лань Сичень объяснял себе и отказ от немедленного полета в Чикаго, и сутки промедления с ответом на вопрос Яо: «Что-то случилось?». Объяснение казалось ему внутренне логичным. Возможно, НЕЛИНЕЙНО логичным, но непротиворечивым. Внутри своей системы ценностей, довольно хаотичной и усвоенной от всех подряд, он поступал правильно и был хотя бы сейчас Достаточно Хорошим Мальчиком. И даже не совсем лжецом и трусом. Не постоянно. «Все в порядке, плохая связь», — написал он наконец. В любой непонятной ситуации можно использовать отговорку про перебои с интернетом. «Созвонимся?» «Связь плохая, любовь моя» «Тогда отправь селфи» Они действительно пару-тройку недель не обменивались фотографиями — вернее, фотографические усилия Яо оставались без ответа. Сичень дисциплинированно отвешивал ему комплименты — иногда через несколько часов после того, как открывал сообщения. Но он знал, как сейчас выглядит. У него никогда не было сомнений на свой счет, так, лишь ослепление потоками похвалы от Яо. Но теперь-то даже у Мэн Яо язык не повернулся бы расточать ему сладкие речи. — Ты чего на ночь глядя побриться решил? — Чендлер заглянул в ванную. Привычка стучать у него все никак не закреплялась. — Нашел себе кого-то в Нанкине, на свиданку собрался? А я ревновать буду. Ювелир от неожиданности слегка порезался. — Да иди ты нахер! — возмутился он. — Я свободный человек в свободной стране, когда хочу, тогда и привожу себя в порядок! — Ой, что началось, — буркнул командир Цзян и ушел. Краем уха Лань Сичень услышал, как хозяин дома жалуется на него собаке. Но Керестани, похоже, не поняла претензий. Сичень сделал тридцать кадров в разных местах дома и нигде себе не понравился, даже несмотря на фильтры — их использование было или бесполезным, или очевидным, в зависимости от степени применения. В конце концов, он включил старую настольную лампу у себя в комнате и, покрутив ее, получил достаточно тепло и мягко освещенный кадр. По крайней мере, свет превращал его измученный вид в слегка уставший. Или не слегка. «Работаешь?» Ювелир выдохнул и начал набирать сообщение о том, что наконец-то придумал двойное крепление, но Яо решил его добить. «Мне особенно хочется быть рядом с тобой в такие моменты. Смотреть на то, как ты работаешь… мешать тебе))) Нет, наверное, я бы пока не смог на это спокойно смотреть. На то, как ты что-то делаешь… руками. Ну, ты понял)))))» — А-Яо, на что тут смотреть, — прошептал Лань Сичень, но ничего не написал в ответ. Потом опомнился и прислал эмоджи — сердечко. Надо брать пример с Ванцзи. Он так всегда общается и его все понимают. Кажется, пора перестать воспринимать младшего брата как умственно отсталого. Умственно отсталый тут кто-то другой. Яо тут же ему перезвонил. — Прости, — выдохнул он; в голосе слышалась улыбка и что-то странное. — Ты очень занят? Я хочу поговорить с тобой, даже если будут одни помехи. Хотя бы услышать… тебя… — Слушай, — ответил Лань Сичень. — Но я не знаю, что тебе сказать. — А хорошо слышно!.. — тут ювелир взмолился, чтобы Яо не заподозрил его во лжи, но тот был в каком-то мечтательном настроении. — Скажи… скажи… как твои дела? Мне кажется, ты похудел. — А… нет… все нормально. Я… сейчас в гостях у друга и… вот придумал двойное крепление. — Звучит как «двойное проникновение», — хихикнул Мэн Яо. — А-Яо, ты меня смущаешь и… это какая-то неочевидная… — Почитай мне стихи. У Лань Сиченя возникло подозрение, что эта развязность — слегка чересчур и, вероятно, спровоцирована чем-то посторонним. — Дорогой, ты, случаем, не пьян? — Я действительно выпил вчера с Мо. Ощущения необычные, выгляжу хреново, работаю из дома, а то меня мать поколотит сумкой. Она купила эту лакированную дрянь Gucci с бамбуковой ручкой, я ее боюсь… Говори, говори, говори со мной, я хочу слышать твой голос. — Хорошо, я… я вот так спонтанно не вспомню ни одного стихотворения, — Лань Сичень сдался, радуясь, что разговор ушел куда-то в сторону, — которое не было бы… грустным, страшным или про ядерную войну, но… — Я не хочу ядерную войну, я хочу тебя!.. — взмолился Яо. — Помню одно у Шекспира. — Хочу тебя-а-а-а, но можно и Шекспира… — А… — Лань Сичень прокашлялся и начал, с неожиданной неуверенностью переключившись на английский, хотя говорил и читал на нем с детства. — Accuse me thus, that I have scanted all, wherein I should your great deserts repay, forgot upon your dearest love to call, whereto all bonds do tie me day by day, that I have… черт, что там… а, вспомнил… frequent been with unknown minds… — ювелир понял, что забыл всю англоязычную поэзию, а еще… что на том конце в ритм его словам раздается тяжелое дыхание. — Яо, что происходит? — Продолжай, — судорожно вздохнули в трубке. — Ладно. That I have hoisted sail to all the winds which should transport me farthest from your sight. Book both my wilfulness and errors down, and on just proof surmise, accumulate, bring me within the level of your frown, but… ой, опять забыл… shoot not at me in your wakened hate: since my appeal says I did strive to prove the constancy and virtue of your love. Все, конец. — О, как… точно… в смысле… синхронно… — простонали в ответ. Лань Сичень почувствовал, как краска заливает щеки. Он осознал, что произошло прямо сейчас, в Чикаго, но решил уточнить. — А-Яо? — Да?.. — Что ты делал? — Мастурбировал на твой голос, а что? Лань Сичень поперхнулся. — Ты шокирован?! — послышался смех. — А ты думал, каково мне без тебя? Только сейчас Лань Сичень сообразил, как точно и безжалостно это стихотворение описывает его чувства. Не оттого ли оно единственное пришло ему в голову? Буква к букве, слово в слово — кроме последних строк. Он никогда бы не потребовал от Яо прощения в подтверждение любви. И никогда бы не решился испытать силу его привязанности, намеренно причинив ему боль. Действительно, уж лучше не видеть его, лучше страдать в разлуке, чем быть человеком, неспособным сейчас ни на нежность, ни на заботу. К черту такие проверки. Но кое-что сказать придется. Яо, к счастью, слушал его голос, а не слова. …нет, этот человек просто невозможен. …хоть где-то, кроме порнографических новелл, мастурбируют на голос?! — Это считается за секс? — строго спросил ювелир, отмахиваясь от очередного приступа навязчивых мыслей. — Н-н-н-ну… — протянул Яо. — Считается. Такой, односторонний. Мне кажется, твоя футболка на мне просто истлеет. Я надевал ее несколько раз и… я боюсь ее стирать. Она не будет пахнуть тобой. Она, конечно, уже и так не пахнет. — Пришли ее мне. — Забери сам. — Я… хорошо. Тогда не стирай ее до этого времени. — Я тебя окончательно испортил! — Яо снова рассмеялся. — Что скажет твой дядя? — Что меня давно пора кому-нибудь испортить. — Я хочу не только портить тебя, — теперь он говорил серьезнее, и ювелиру не понравился ни этот тон, ни слова. — Я хочу быть рядом и… может, мне прилететь в Нанкин? Что ты вообще там делаешь? — Мне нужна была консультация психотерапевта и рецепт на снотворное, а мои специалисты здесь. Я остановился у друга. Так… — Лань Сичень вспомнил о своем решении все-таки выдавать своему возлюбленному галеристу правду в гомеопатических дозах; Мо, который на это решение когда-то повлиял, теперь бы точно стукнул его по башке своей тростью за хроническое замалчивание проблем, но ничего не поделаешь. — Яо, мне очень сложно это говорить и еще сложнее признать, но мой отец тяжело болен, и это… именно те дела, которые у меня в Китае. — Ох, милый, я… почему ты мне не сказал? «А больше я и не скажу тебе ничего», — подумал Лань Сичень. Еще не хватало его расстраивать. И это Яо еще не знает про его жену. И не узнает, тут уж точно — лучше смерть. История с отцом все еще безопаснее. — Потому что это тяжело, но я справляюсь и… «Ни черта я не справляюсь». — Я еще немного побуду в Нанкине, — продолжал ювелир. — Недолго. Потом… решим, что дальше. — Дорогой мой, Лань-гэгэ, если тебе нужно… черт, я так и думал, что у тебя что-то случилось, прости, мне следовало… Сичень закусил губу. Вот этого он и опасался. Какое «прости»? Что ему «следовало»? Почему Яо берет на себя ответственность за его проблемы? — А-Яо! Не паникуй, пожалуйста, — он побоялся быть слишком резким. — Слышать твой голос, читать твои сообщения — этого мне сейчас вполне достаточно. Ты не должен… делать что-то еще. Мне нужно отвлечься, мне нужно работать. Это мне всегда помогало. И… я буду обсуждать работу с тобой, потому что ты меня понимаешь. Давай… поступим так. — Скажи адрес. Я закажу для тебя что-нибудь. В Нанкине же есть… — Нет, это… все та же военная сфера, — перебил его Лань Сичень. — Такое уж у меня окружение. Меня просили адреса не разглашать. Тем более я скоро вернусь в Шанхай. А-Яо, не волнуйся, пожалуйста. — Здесь есть театр? Хочешь в театр? — продолжал суетиться Яо. — Я куплю тебе билеты по интернету. Нет, какой театр, что я несу… Я не с того начал. Лань-гэгэ, чем мне тебе помочь? Как мне тебя поддержать? Ювелир вздохнул. — А-Яо, не надо. Правда. Лучше… рассказывай мне, как у тебя дела. Где ты был, куда ты ходил и что видел… и как дела на работе. И какую сумку купила госпожа Мэн. В театр сходим вместе. Мы сходим на самые скучные в мире оперные постановки, ты непременно уснешь у меня на плече, и я буду потом, за ужином или в постели, пересказывать тебе, что же там случилось на сцене. И я буду платить за билеты. — А… — Яо догадался о причинах некоторых его отказов. — Тебя смущает, что я за тебя плачу? Но мы берем большие проценты с продаж твоих украшений. Строго говоря, это не совсем… мои деньги. Позволь мне хоть как-то о тебе позаботиться, пожалуйста. Так далеко… у меня не очень много вариантов. — Когда мы встретимся, я сам подарю тебе все подарки в мире, — пообещал Лань Сичень. — А мне достаточно твоей любви. И ужаснулся тому, как пошло и нелепо это звучит, когда произносится вслух на расстоянии тысяч километров. Совершенно иначе — шепотом, в полутьме, возле маленького изящного уха с золотой моносерьгой Dior.

***

Командир Цзян, поднимаясь с пола возле двери гостевой комнаты — зачем нужна прослушка, если здесь такие тонкие стены? — тоже об этом подумал. Что за беспомощный и бесполезный треп! Вы в яойном фанфике? И что за ненадежный мужик этот гуаньшаненок! Вот он, Цзян Чэн, Чендлер Флеш, самый главный Паук в Поднебесной, единый в трех лицах, уже бежал бы в аэропорт со всех своих восьми мохнатых ног, если б любовь его жизни переживала — переживал! — тяжелые времена. Мало ли, чего он там не хочет и какое «нет» лепит на все подряд вопросы — это все их ланьское стремление как-нибудь похитрее самоповредиться. Ворча, он вернулся к своему ноутбуку, сел, отогнал собаку, тыкавшуюся носом в колено. Не до игр. Набрал в поиске слова «фальшивая нота» — название операции, позволившей бы, в случае чего, выдать убийство младшего ублюдка Цзинь Гуаньшаня за контртеррористические меры. Там было все, что они собирали несколько лет — еще до приезда Мэн Яо в Шанхай — и продолжали собирать до недавнего времени. Данные, аналитика, схемы, реальные и фальсифицированные документы. Ответственной за операцию была сестра. Чендлер не планировал делать ничего… совершенно точно… определенно… но… Но если… Но вдруг… Убеждая себя в том, что «Фальшивая нота» нужна ему исключительно для самоуспокоения, Чендлер кликнул на ярлык папки и впал в ступор от того, что увидел.