Пластиковые пионы

Резиденция Лань в Шанхае, двадцать три года назад Она одевалась в прихожей — длинное бледно-голубое платье, все сверкающее серебряной нитью, белая короткая шубка… Руки ее, ласкавшие клавиши фортепиано чаще, чем детей, обтягивали высокие кружевные перчатки, тяжелые длинные волосы удерживал роскошный гребень — отец говорил, что это какой-то «оригинальный гайар», но Лань Сичень не знал такого слова. Что такое «гайар»? Материал? Форма? Мать, иной раз бесцельно блуждая по дому, то тут, то там оставляла свои украшения, бросала их, как ненужный хлам. Отец все равно дарил ей все новые и новые — после каждого скандала. Чем громче были их споры, чем горше ее рыдания, чем отчаяннее крики «не трогай меня», тем прекраснее — рукотворные цветы, усеивавшие ее руки, шею, волосы… И расцветали они с каждым годом все пышнее. Отец называл ее то жемчужиной, то аметистом, и Лань Сичень до какого-то возраста думал, что мать так и зовут. Никакой «Джеки Ван» с хранившихся дома афиш она для сыновей не была, не была и нежной любящей матерью, и строгой матушкой, как Паучиха, тоже. Только отцовской куклой, которую можно переставлять из комнаты в комнату, играть ею, хочет она того или нет, менять золотые и серебряные оправы, подчеркивающие ее красоту — все более призрачную, все более прозрачную. Но Лань Сичень был к ней как-то болезненно, безнадежно привязан — вернее, привязан к тому, чтобы добиваться ее ласк, слов, взглядов. От недоступности матери он полюбил рассматривать забытые ею кольца и подвески. Он наслаждался игрой света, цветными отблесками камней. Стучал кончиком ногтя по крошечным бриллиантам, вслушиваясь в звук, гладил холодные веточки, изгибы, волны… Нюхал — есть ли у камней запах? У металла запах имелся, солоноватый, как у крови. Ей некуда было носить все эти сокровища. Шутки ради — или по забывчивости — она надевала разные серьги. Или разные туфли — даже если высота каблуков не совпадала. Теперь, кажется, туфли — с крупными фигурными пряжками — были одинаковые. А вот серьги вразнобой — одна с причудливой барочной жемчужиной, другая — горсть сапфиров и бриллиантов. Если продать, можно купить дом. Потом почти ничего не осталось. Лань Сичень так и не узнал, куда делись материнские украшения. Уже взрослым сильно переживал, что не сумел их собрать, припрятать куда-нибудь, хоть под половицу. Может, так — как Ванцзи через свою музыку — он сумел бы поговорить с матерью. С призраком матери. С тем, чего не существует. — Детка, позови брата, я хочу поцеловать его на прощание, — сказала она. Лань Сичень уже знал, что Ванцзи она любит больше, но все равно попытался спорить: — А меня? — О, милый, — она рассеянно потрепала его по щеке, не фокусируя взгляд, смотрела и не видела, — а с тобой я просто не хочу прощаться. — Ты едешь выступать? — он не сдавался в попытках привлечь ее внимание к себе, к себе настоящему, а не средству связи с братом. — Можно сказать и так. Она улыбалась. От нее пахло жасмином и алкоголем. Она была совсем чужая, какая-то незнакомая, как после долгой, долгой разлуки. — Папа тебе разрешил? — Мне уже не понадобится его разрешение. И… мы ему не скажем, хорошо? — Да, хорошо. Я поищу Ванцзи. Но когда он привел брата, матери в прихожей уже не было. Ванцзи заплакал. Лань Сичень не мог сообразить, как его утешить.

***

Брат рыдал без конца, чего обычно с ним не случалось. Лань Сичень пытался с ним поиграть, но Ванцзи почти не реагировал на игры. Кое-как удалось увлечь его — конечно, материнскими «блестяшками». Ванци принялся раскладывать их в каком-то одному ему известном порядке и немного затих, но, стоило ему успокоиться, а Сиченю — выдохнуть, с первого этажа раздался шум и женские крики. — Гребаный ты урод! Это все из-за тебя! Я… да я тебя убью сейчас, ублюдок!.. Все труды Лань Сиченя пошли прахом — брат снова заплакал, а плакал он как-то не по-человечески, раскачиваясь и подвывая. Сиченя это ужасно пугало, хотя он и пытался убедить себя в том, что все люди разные, у всех разные голоса, смеются — каждый по-своему… так почему бы Ванцзи не плакать каким-то своим способом? Кричала госпожа Юй, мама Чендлера, Янли и… новенького, шустрого и непоседливого, с которым привычные игры становились безумным приключением. Топот, оскорбления, еле слышные ответы отца и вдруг прорезавшийся сквозь эти вопли уверенный голос дяди: — Цзыюань, прекрати, это… ты не права!.. Хватит, перестань, тут же дети!.. Дети в лице Лань Сиченя смотрели на эту сцену сквозь лестничные перила, скрываясь в тени. Дядя его, конечно, увидел и заорал «а ну наверх», но Сичень успел увидеть, как в руке мадам Юй сверкнул тонкий перочинный ножик, который она схватила со стола. Ножик с красивой узорчатой ручкой в виде головы попугая, совершенно бесполезный — он даже бумагу-то не резал. Сичень потом думал «затупить» и без того тупое лезвие и переделать его в кулон, но где-то потерял. Госпожа Юй, встрепанная, раскрасневшаяся и в слезах — такой он никогда ее не видел — выбивалась из цепких рук Лань Циженя, крича: — Дети!.. Как будто ОН думал о своих детях!.. Да им только легче будет, если я его зарежу прямо здесь! И надо было сделать это раньше, пока он не уничтожил ее своей… своим… тем, что он делал!.. — Мне самому тоже было бы легче, госпожа ЦЗЯН, — тихо сказал отец безо всякого выражения. — Но вряд ли вы хотите, чтобы я так просто избежал наказания. — Ты переродишься земляным червем!.. — О, вы в это верите?.. — насмешливо спросил господин Лань и направился к лестнице. — Сичень, не путайся под ногами. Дядя же сказал идти наверх. Отец был чудовищно бледен, как мертвец с японских картинок, которые хранил в своем кабинете. Детям, конечно, смотреть на них запрещалось, но Усянь утащил парочку, обеспечив Лань Сиченю целый сериал из ночных кошмаров.

***

Конечно, этот непослушный ребенок увязался за ним. — Папа, пап, что случилось? Пап?! Почему вы ругаетесь? Где мама? Сколько вопросов! Он опустил взгляд и словно бы впервые, задохнувшись от неожиданности, будто облитый ледяной водой, увидел этого ребенка. Лань Сичень был… слишком — слишком много говорил, слишком требовал внимания, слишком ПРИСУТСТВОВАЛ в его доме. Не так, конечно, как чертовы паучихины дети, от которых вообще никакого спасения не было, но их рано или поздно заворачивали в паутину и утаскивали в Нанкин. А ИХ дети оставались, и если Ванцзи, бесполезная кукла, вечно копошился где-то в углу, этот ребенок требовал его внимания и задавал ему эти проклятые вопросы. Он не успевал ответить на первый — а уже второй. Папа-папа-папа-папа… Да сколько ж можно!.. Возьми книжку да читай. Учи уроки. Найди себе занятие!.. Почему ОНА никогда им толком не занимается?.. Не занималась. Не занималась. Он понял, что теперь будет вынужден думать о ней в прошедшем времени. Но как, если здесь на каждом шагу ее увядшие голубые букеты, ее украшения, которые она вечно оставляет — господи, оставляла! — где попало, ее гребни, ее шпильки, ее запах… ее дети… И теперь в Лань Сичене, этом назойливом любопытном ребенке, от которого, как и от матери, повсюду оставался хлам и разрушения, было еще одно «слишком». Он был слишком похож на нее. Господин Лань знал, что она мертва, окончательно и бесповоротно. Это могло случиться раньше, не будь в доме трех тысяч правил. Строгий режим, никаких колюще-режущих предметов, кроме дурацкого перочинного ножика, которым ничего толком не сделать, постоянное наблюдение, постоянный контроль. Она уже пыталась, пыталась от него уйти, но в Шанхае у нее не нашлось ни одной родной души, а чтобы выбраться за его пределы — нужны были деньги. Она не знала, как продать украшения или как заложить их в ломбард, поэтому обменяла кольцо с редчайшим сапфиром на какие-то гроши, которых хватило на автобусный билет, потому что не нашла ключи от машины. Как же странно, что она умеет водить машину! Но ее навыки как будто исчезали — в прошлом месяце она трижды забывала, как запирать дверь. Не в том смысле, что просто оставляла открытой — с удивлением смотрела на ключ и не осознавала, что это такое и что им делают. Потом с радостным возгласом вставляла его в скважину. И снова сбой — что дальше-то? Однажды забыла, что такое чайник, и заинтересованно рассматривала, не узнавая, коллекцию изысканного фарфора, купленного для нее. О, как он мечтал, чтобы эта невероятная женщина разливала чай в чашки, достойные ее красоты! Увы, она так не делала. Фарфор пылился на полке. В ее памяти намертво засели одни лишь ноты и их последовательность, Моцарт, Рахманинов, Чайковский, Мендельсон, а все остальное, несущественное, ненужное, выскальзывало и растворялось. В тот раз она доехала до следующей остановки, вышла и тут же потерялась — он нашел ее рыдающей на ступеньках магазина в этом ее шелковом нежно-голубом платье с вышитыми цветочками, благодарной за то, что он ее спас. Она была феерично беспомощна, пугающе беспомощна. Ему это безумно нравилось вначале — что она цепенеет от ужаса, когда нужно пойти куда-то в одиночестве, что не решается говорить с официантами, что прижимается к нему, услышав вдалеке сирену скорой помощи. Он чувствовал себя героем без малейших усилий. А она могла лишь выйти на сцену и блистать на ней. И быть драгоценностью, национальным сокровищем КНР, лучшей пианисткой мира (забытой спустя два года после завершения концертной деятельности), райской птицей, неспособной жить в дикой природе. О, он не поймал ее в клетку! Она же просто не могла выжить сама по себе после смерти отца, по совместительству менеджера. А эти выступления так ее выматывали. Стоило их прекратить. Сколько в Лань Сичене от нее?.. Он повзрослеет, черты его станут резче, жестче, скорее как отцовские, но останутся ее тревожные глаза, такие темные, что не отличишь зрачка от радужной оболочки, останется ее взгляд, ее худые длинные пальцы, еще миллиметр — и нечеловеческие, оттенок ее кожи, бледный, едва ли не белоснежный, особенно… Особенно когда она… когда он… На Лань Сичене была голубая футболка, аккуратно заправленная в джинсы. Сколько в нем от нее?.. Не придется ли наблюдать и его постепенное разрушение, его превращение в существо, способное только на рыдания и самоубийство? Будет ли этот мальчик тем, кем он ХОЧЕТ его видеть? Хотя бы старший, младший безнадежен. — Прекрати задавать дурацкие вопросы и никогда не носи этот цвет, Лань Сичень, — сказал господин Лань. И это было последнее, что он сказал тогда сыну. Тело Джеки Ван — госпожи Лань — еще не окоченело, когда ее супруг взял документы, смену белья, несколько тетрадей и покинул резиденцию Лань на двадцать три года молчания.

***

Но его старший сын и не думал прекращать расспросы. Отец, привычно в черном и просторном, пробежал мимо него с сумкой в руке, не заметив. Лань Сичень услышал, как хлопнула дверь, подождал еще немного и снова спустился вниз. Там Паучиха, все такая же взлохмаченная, с потекшей тушью, сидела в кресле и пила из бутылки коньяк. Дядя пытался отобрать у нее бутылку, но как-то без энтузиазма. — …был же третий? — упавшим голосом спрашивала она между глотками. — Или третья. Рано ж еще… была бы невеста твоему Чендлеру. — Ой, я ему и так найду. Лань Сичень робко подошел и потрогал ее за бархатный фиолетовый рукав. — Госпожа Юй… — Да, зайчик? — ответила она, отдав наконец Лань Циженю бутылку. — Да?.. — А… а мама… когда мама вернется? Где папа? Ванцзи плачет, потому что она ушла и не попрощалась с ним, а я не могу ему ничего объяснить. Я же не знаю ничего! — Мама не вернется, Сичень, — жестко сказал дядя. Лань Сичень был достаточно взрослым для того, чтобы понимать, что это значит. Он видел много фильмов и читал много книг. Это была классическая сцена, повторявшаяся из раза в раз. Однако же он не спешил расставаться с надеждой. — Почему?.. Она нас бросила? — А… видишь ли, была авария, и… Цзыюань! — Лань Цижень махнул рукой. — Скажи ему, я не могу. — Мама умерла? — обреченно спросил Лань Сичень. Его немного подташнивало. Он понимал, что такое «умерла». Персонажи умирают. Бабушка умерла. Но бабушку никто не любил и никто не расстроился, он просто как-то принял, что ее нет. Но она мало участвовала в его жизни. А мама… мамы тоже просто не будет в доме. Нигде. Это значит — умерла. Мама никогда не поцелует его на прощание. Мама не поцеловала Ванцзи. — Сичень, послушай меня. Ты прав. Мамы больше нет и… — Из-за папы? Паучиха опешила. — Н-нет, кто тебе сказал?.. — Вы это сказали. — Ой, зайчик, я действительно так сказала, потому что я очень сильно расстроилась и я… не дружу с твоим папой. Это наши взрослые дела, — в голосе госпожи Юй звучала непривычная нежность. — Я любила твою маму и тебя тоже очень люблю, и Ванцзи тоже, мое отношение к твоему отцу никак на вас не влияет. И… я сама скажу Ванцзи, что случилось. Это не твоя ответственность. Он решил расставить все по местам. Его давно интересовало, что именно происходит между родителями, но он пока не имел представления о том, как это называется, и не совсем понимал, свидетелем чего был несколько раз. — Она… умерла из-за того, что папа ее не любил? — Что?.. — Паучиха закашлялась и вернула коньяк себе, чтобы сделать нервный глоток. — Ой… Нет, Сичень, это не так. Она куда-то ехала, случилась авария, она не смогла… выжить. Почему ты думаешь, что папа ее не любил? — Он кричал на нее и никуда не выпускал. Так делают, когда наказывают, а наказывают, когда… — Когда не любят? — подсказала госпожа Юй. — Ну… иногда я кричу на своих паучат и не пускаю их к вам в гости. Это же не значит, что я их не люблю. Но, честно говоря, это неправильно. Ты верно подметил. Поэтому я постараюсь так не делать. — Цзыюань, ты мне портишь стратегию воспитания, — проворчал Лань Цижень, но еле слышно. Он просто был счастлив, что Паучиха взяла на себя эту тяжелейшую ношу. Она тем временем мягко обняла Лань Сиченя и прижала к себе, погладила по спине, ласково, как котенка. — Сичень, послушай, иногда люди… — она запнулась, подбирая слова. — Нет, очень часто люди не знают, как лучше любить других людей. Они… они не видели достойного примера или повторяют то, как любили их… родители. Но если ты любишь кого-то, лучше спросить, что ему… тьфу, что ей нравится, тогда ты не ошибешься. Наверное, твои родители не очень хорошо выяснили, как любить друг друга. Но твоя мама… твоя мама просто попала в аварию. — А папа когда вернется? — спросил он, выпутываясь из объятий Паучихи. Госпожа Лань редко его обнимала. Отец никогда. Физический контакт со взрослыми для детей Лань был явлением… странным. Паучиха, тоже излишней тактильностью не страдавшая, без возражений отпустила его. — Он… я не знаю, — честно сказала она. — Видишь ли, иногда людям бывает так больно, что они боятся причинить боль другим. Поэтому им нужно побыть… вдали от близких, чтобы не ранить их еще сильнее, чтобы не задеть тех, кого они любят. Но мы с Женьш… с Лань Циженем будем с вами. Мы справимся, правда. Иногда людям бывает так больно, что они боятся причинить боль другим. Это было первое, что Лань Сичень узнал об отношениях, и, пожалуй, самое бесполезное. Всем остальным словам Паучихи он не поверил ни на секунду. После смерти матери он не мог есть несколько дней и мастерски скрывал это от дяди, чтобы не огорчать.