Пластиковые пионы

Горы Сишань Господин Лань что-то сказал, но Полынский не расслышал и переспросил не сразу. Четвертые сутки работы практически без сна уже доводили его до нервного тика. Он, в общем-то, мог не спать несколько ночей кряду, не теряя бодрости и концентрации — слабаков в разведку не берут. Да и обычно есть, чем… взбодриться. Но наблюдение за объектом или необходимость «снять цель» не вызывали у него такой чудовищной усталости, как роль «мальчика на побегушках» в доме господина Ланя. Сколько раз он за это время заваривал чай, потому что, оказывается, вода должна быть ОПРЕДЕЛЕННОЙ температуры, и нет, градусом выше уже не то и «чай не раскрывается»? Мать вашу, это, технически, просто бульон из травы, какая разница-то? Сколько раз он перечитывал вслух, теряя смысл, нашкрябанные отвратительным почерком страницы текста, чтобы господин нобелевский лауреат мог оценить звучание очередной своей нетленки? Сколько раз он вежливо отвечал на бестактные вопросы — и вопросы совершенно неожиданные, в духе «что вы думаете о тринадцатой сонате Бетховена»? Сюэ Ян «в сейчас лет» узнал, что их, ну… много. Еще ему показали старинные гравюры с монстрами, но в этом случае удалось сымитировать заинтересованность без лишних энергозатрат — просто кивать. Кашель, переходящий в кровохарканье, тоже выводил его из состояния равновесия. Полынский обнаружил, что его нервируют повторяющиеся физиологические звуки. Он бы надел наушники и врубил чего потяжелее (хотя чем потяжелее ему подчас хотелось стукнуть господина Ланя по голове, и уже как-то опасно хотелось), но хозяин регулярно обращался к нему по поводу и без. Вот и теперь… Сюэ Яну показалось, что он просто потерял сознание на несколько секунд между хрипом, который издал «упырь» после долгого приступа кашля, и этим вопросом. — Простите? — переспросил Полынский, прислонившись к книжному шкафу. — Я не расслышал. — Кем вы были до того, как придти сюда работать? — Убийцей. Господин Лань поднял на него глаза, слабо усмехнулся и сказал: — Как интересно. Меня тоже так называют. — Кто?.. Писатель вызывал желание его придушить — но чтоб он САМ мог убить человека? Разумеется, в молодые годы он не был так слаб и хрупок, каким его сделали рак и возраст, но… но… Он слишком сконцентрирован на себе для того, чтоб настолько ненавидеть кого-то другого. Другой мотивации для «непрофессиональных» убийств Сюэ Ян не видел. — Мой сын, — ответил господин Лань, и у Полынского даже не возникло сомнений в том, который.

***

— Не буду говорить банальностей вроде «ты вырос», это очевидно. — И довольно глупо от человека, который больше двадцати лет не интересовался моей жизнью. Они замолчали. Отец и сын сидели на скамье в саду резиденции Лань, оба совершенно неготовые к встрече. Господин Лань после неприятных медицинских процедур и споров с врачами, убеждавшими его отказаться от лишних страданий, принимать анальгетики и остаться в Шанхае для организации качественной паллиативной помощи, планировал до вечера отлежаться где-то в бывшем «своем» доме. Он чудовищно вымотался, в нем бурлило возмущение — его не понимали эти идиоты, не видели, с какой стойкостью он готов нести свою болезнь. Отлежаться, поговорить с братом, посмотреть свежие фотографии сыновей, чтобы найти силы УВИДЕТЬ старшего; вырастить смелость в себе, чтобы вживую обнаружить в нем поразительное переплетение своих черт и — Джеки. И не появляться перед ним эдакой воняющей больницей развалиной, надеть костюм поприличнее, выпрямить спину, пе-ре-тер-петь пару часов. Господин Лань не собирался приезжать в Шанхай и не планировал встречаться ни с кем из своей семьи. На встрече настоял Лань Цижень — похоже, хотел похвастаться своими подвигами на ниве воспитания наследников. На медицинском обследовании тоже он настоял. Врачи однозначно сказали, что жить пациенту недолго, все будет бесполезно, больно, омерзительно и грязно; сын шарахнулся в сторону при встрече. В больнице спросили, не родственник ли господин Лань тому ювелиру, о котором все говорят, он не понял; молоденькая медсестра сбегала за телефоном и, как он ни пытался отодвинуться подальше от вредного излучения, ткнула его носом в диких оттенков куски пластика, к которым были приписаны, наверное, ошибочно, фантастические цены. Или какой сейчас курс доллара?.. Водитель на обратном пути подтвердил, что Лань Сичень ушел с оборонного предприятия в дизайнеры. Плохой выбор. Сразу видно, что искусство приносит мальчику столько же мучений, сколько и его матери — человек, довольный своей жизнью, создавал бы нечто гармоничное и светлое, а не мерзкие мусорные поделки. Неудивительно, что об этих жутких штуковинах все говорят. Какой позор. Писатель уступил брату с неохотой, и неудивительно, что все пошло не так. Впрочем, будь у него время, вышло бы прикинуться понимающим. Но теперь его старший сидел рядом — на расстоянии вытянутой руки — отстраненный, колкий, избегающий его объятий. Господин Лань собирал эпитеты, рассматривая сына исподволь. Высокий и худой, каким и он сам был всегда, хотя, конечно, молодые поколения в росте превосходят предыдущие. То ли другое питание, то ли радиация. Лоб и форма лица — его, глаза и губы Джеки, нос — непонятно, в кого; манера двигаться, зябко поводить плечами, то переплетать пальцы, то потирать руки, закусывать нижнюю губу — тоже в мать. Этого-то он и боялся — увидеть в нем СТОЛЬКО Джеки. Господин Лань помнил фотографии сына на первом курсе военной академии, помладше, покрепче, коротко остриженного, но молодой мужчина, сидевший справа от него, с тем ребенком имел мало общего. Наверное, женщины за ним бегают, как и за отцом (тут писатель ощутил тепло самодовольства) — все-таки потрясающе красивый мальчик. Хотя манера одеваться его портит. И беспорядок на голове. Возможно, в голове тоже. — Я звонил, — напомнил господин Лань. — Два раза. — В горах бывают проблемы со связью, а я стараюсь не использовать мобильные телефоны, поскольку их излучение доказанно имеет вредные эффекты. — О, это многое объясняет, — ядовито ответил Лань Сичень, все еще не глядя на него. — Выглядишь ты как бездомный. Ювелирам теперь мало платят? Хотя, конечно, за такой удручающий китч… — писатель завелся от одной мысли про те пластиковые пионы, тут же подумал, что не стоит начинать разговор с критики и немного смягчился. — Но пальто хорошее, правда, цвет… — Цвет, который любила моя мать? — с каким-то металлическим звоном в голосе спросил Лань Сичень. — Мне его подарили. — Кто? — надо все же сделать вид, что заинтересован в его жизни, а то Лань Сичень, похоже, обижен на него за эти годы молчания; но у них еще есть возможность объясниться. — Любовник. У тебя есть еще какие-то вопросы, пап? Господин Лань закашлялся, но приступ прошел моментально. «Любовник»?! Что за бред? — Но, насколько я понимаю, ты женат? — осторожно уточнил он, все еще надеясь, что имелась в виду хотя бы ЛЮБОВНИЦА. — Шесть лет как. И не живу с ней шесть лет. И, вероятно, я здорово испортил ей жизнь, — Лань Сичень усмехнулся, поглаживая рукав пальто. — У меня, знаешь ли, не было достойного примера перед глазами. — Ты хочешь сказать, что… — Я хочу сказать, что ты пропустил в моей жизни слишком многое. И вряд ли тот человек, которым я стал, тебе понравится. Предположение было верным, но господин Лань все еще старался быть бережным: — Я… мне достаточно было бы знать, что ты живешь… достойно. Лань Сиченя прорвало. Он резко поднялся со скамьи и, совершенно бледный, дрожащим голосом заявил ему: — Так ты ничего для этого не сделал. Тебе еще есть, что сказать? Что значит — достойно? Я детей не бросал, у меня их нет. Этого, пожалуй, хватит с лихвой. Я гей, я занимаюсь искусством, я трахался с первыми встречными в клубах, я не знаю, что сейчас с моей женой, и я виноват в этом, и я… о, я лежал в психушке! Но я все еще не такой мудак, как ты. — Сичень, успокойся, я… Прерывать его было бессмысленно, так что господин Лань ошалело слушал обвинения сына в свой адрес. Какая складная речь — он прокручивал ее в голове годами? Кто ему все это внушил, кто ему все это наплел?! Эта шлюха в аметистовых серьгах, которую Цижень пустил в дом, наплевав, что она замужем, и не подумал сделать честной женщиной, когда она осталась вдовой? Зачем ей — чтоб заслужить все-таки статус «госпожи Лань» вдобавок к своим чинам? Женщины бряцают военными наградами, хвалятся дипломами, хвастаются премиями, но главный орден их в жизни всегда — мужик. К этому все и сводится. Но что за странный план? Или это не ее план, а… Циженя? — Спасибо, пап, ты вписан в анамнез, — говорил Лань Сичень. — И когда я наконец-то нашел свое счастье, меня притащили сюда, чтобы я наплел тебе, каким хорошим мальчиком вырос. Да к черту! Ты критиковал каждый мой шаг, тебя бесило одно мое существование, хотя я прекрасно знаю, что ты сам и продавил мать на обе беременности. Или на все ТРИ? Я слышал разговоры. Ох, что значит — продавил? Ты и не спрашивал. Она просила тебя… Черт, ты не представляешь… — Лань Сичень закрыл лицо руками на миг, — я вспоминаю ее слова прямо сейчас, я жил без этих воспоминаний все это время, но, мать твою, стоило мне тебя увидеть — и мне снова одиннадцать лет. И я снова слышу, как она кричит — не трогай меня. Но теперь-то я понял!.. Папа! Я никогда и ни к чему не принуждал другого человека. Вот что значит — достойно. Я никогда не буду для тебя хорош, как бы ни старался. Но я… хотя бы… — Что?.. — Я никого не убивал. А ты… — Сичень!.. — Ты убил мою мать. — Перестань, что ты несешь?! — Ты довел мою мать до самоубийства, — он перевел дыхание. — Ты. Убил. Мою. Мать. В ушах писателя все громче звучали крики Паучихи — та сцена, когда им сообщили о гибели Джеки. Один в один. — Мало того, что ты извращенец, так ты еще и психбольной, — процедил он, не зная, как справиться с происходящим. — Я тебе об этом только что сказал, — Лань Сичень нервно рассмеялся. — Ты в этом виноват. — Не я тебя растил. — О, ты ищешь виновных среди тех, кто взял на себя твои обязанности? Есть такое слово, папа — «любовь». В твоем словаре его нет. Но благодаря дяде и госпоже Юй я видел, что значит любить и не сметь даже прикоснуться. И я думал, что моя запретная любовь будет еще больнее, еще страшнее, потому что она к мужчине. Дядя был с нами суров, но он научил нас любить, не требуя ответных чувств, а быть смелыми мы научились сами. А ты нас учил только ненавидеть самих себя. Вот и скажи, чье тут воспитание хуже? БЛАГОДАРЯ ГОСПОЖЕ ЮЙ?! Вот же стерва. — Но подумай, если я был так опасен, — ответил господин Лань, поднимаясь со скамьи и в то же время ощущая начало нового приступа, — не лучше ли мне было, действительно, оставить вас на брата, уберечь вас от своего влияния? Да, я сбежал — но я сделал это, чтобы не причинить вам ещё больших страданий. Но Сичень, я хотел увидеть тебя… напоследок. И я не заслужил сейчас слышать от тебя столько… слов… ненависти. — Извини, пап, но встреча с тобой не стоила расставания с моим Яо, — Сичень запахнул пальто и ушел в дом. — Так ты ставишь какого-то пидора выше родного отца?.. Но их спор был окончен. Писатель сел обратно. Через пару минут он услышал, как Сичень громко говорит кому-то, что пошло все к черту, и он готов лететь в Чикаго прямо сейчас хоть на ржавом корыте времен Второй мировой войны. Значит, еще и АМЕРИКАНЕЦ. Господин Лань уехал прежде, чем узнал, какой ужас и раскаяние испытал его сын, вспомнив прослушанное в запале ссоры слово «напоследок» и запоздало догадавшись, что оно означало. Не узнал и как Лань Сичень остановил такси в начале пути, оценил затор на дороге и бегом вернулся в резиденцию, и как генерал Лань обнимал своего племянника, запыхавшегося, растрепанного, не понимая, что ему сказать, потому что — что тут скажешь. И не понял бы, даже если б услышал своими ушами, что мальчик, так его ненавидящий, все еще жаждет его одобрения и любви. Как в свои одиннадцать.

***

— Он считает, что я убил его мать, — продолжил писатель, поглаживая узорчатый плед на коленях. — Не хочешь ни о чем спросить? — Нет, — честно признался Сюэ Ян. Если он чего-то и хотел, то спать. Бессонница господина Ланя, вернее, его неспособность уснуть из-за болей и приступов кашля, разрушала не писателя, а тех, кто был рядом. Так что Полынь совершенно не интересовался подробностями личной жизни своего нынешнего «хозяина». — Но ты веришь в это? — Нет. Но подумал, что любая женщина из тех, кто послабее и не может сражаться за свою свободу, в петлю бы полезла от жизни с таким тошнотворным придурком. Впрочем, таким ведь сделала его болезнь? Сюэ Ян решил, что приписывает молодому господину Ланю из далекого прошлого черты его-старика. Страдающие люди редко отличаются хорошим характером, невозможно быть благородным, добрым и всепрощающим, когда тебя раздирает изнутри метастазами. Может быть, в молодости он был неплохим таким парнем. Уж точно не рохлей и лжецом типа Лань Сиченя. — Так говорил не только он, — писатель прочистил горло и продолжил. — Но я не понимаю… Я берег ее. Я заботился о ней! Осыпал ее бриллиантами, дарил ей платья, фарфор, тот дом… и этот — этот дом построен для нее. Я пошел наперекор своим родителям, и мать прокляла меня перед смертью за этот брак. Но я… кхе… был готов ради нее на все. Я дал ей все! Я… меня обвиняют в том, что я никуда ее не пускал, что заставил завершить карьеру. Но у моей Джеки были проблемы с психикой. Она была совершенно беспомощна… вне дома. Куда бы она пошла? И всюду бродили мужчины, которые на нее смотрели… жадными, голодными глазами, на такую наивную, такую нежную… Кто знает, что могло бы с ней случиться, если б я не следил за каждым ее шагом? От нее, конечно, тоже требовался вклад… в нашу семью. То, что называется — быть супругами. Спустя сутки после этого разговора Полынский сумел убедить себя в том, что сработал его личный триггер, и сработал неизвестно на что. У кого-то память — это омут, у кого-то — архив, а у Сюэ Яна это была пыльная кладовка с никому не нужным хламом. И вот оттуда, из-под комьев спрессованной пыли, из-под зарослей паутины без предупреждения восстал призрак его, семилетнего, кидающегося наперерез пьяному отцу. «Куда пошла, шлюха, опять к своему бородатому?! А семья?!» «Папа, папа, не бей маму, лучше меня бей, не маму, меня!» Его пробил холодный пот и еще сильнее захотелось задушить господина Ланя, который совершенно не был виноват в его детских травмах и пьянстве отца. И, конечно же, не был таким отбитым ублюдком, как ТОТ ЧЕЛОВЕК. Красивый дом, деньги, слава… людей на насилие толкает бедность и бесправие, так ведь? Зачем тебе измываться над слабым, если ты уверен в своих силах? Писатель же сказал, что заботился о своей Джеки. Кажется, у нее была какая-то ментальная инвалидность… непросто быть партнером столь уязвимой женщины… Это просто галлюцинации. Галлюцинации от усталости и отсутствия сна. — Так, нахер, — сказал себе Полынский, понимая, что близок к непредсказуемому срыву. И ушел. Вернувшись в общежитие, он скинул ботинки и прямо в форме улегся на кровать в своей комнате. КАК ХОРОШО ЛЕЖАТЬ. Он вытянулся на постели, закинул руки за голову. Удивительно, как сильно болит его спина — скорее от нервного напряжения, чем от физического. — Ты тут откуда взялся? — спросила начальница охраны, почти сразу заглянув к нему. — Упырь тебя обыскался там. — Я устал, — честно сказал Сюэ Ян; в конце концов, пусть увольняют. — Я не могу работать в таком графике. Я могу расчленять людей бензопилой, я могу устроить взрыв, я могу внедриться в наркокартель и вывести их на чистую воду, а они меня — нет, но я не могу быть рядом с ним без перерыва… хотя бы на сон. — А ты ел хоть? — сочувственно спросила она. — Не помню, — простонал Полынский. — Слушайте, я не знаю, я честно не тяну. У нас в «Зелени» было принято говорить сразу, потому что, если не следишь за своим состоянием — косячишь, иногда фатально. Я и косячил, было дело… Так что я вам тоже честно скажу: я без сил. — Подожди минуту. Мир погас. Когда женщина вернулась, Сюэ Ян открыл глаза с мыслью, что теперь у него отпадет к чертям шея. Как он вообще уснул, так извернувшись? — Я сказала, что тебе плохо, он дал тебе выходной до послезавтра. «Храни вас Господь!» — пожелал Полынский начальнице, спешно стащил с себя форменную куртку, набросил ее себе на голову, оставив только небольшой промежуток для дыхания, но отгородившись от дневного света, и отрубился снова. После десяти часов сна он ощущал себя еще хуже, чем до, но его безмерно радовала мысль о небольшом огрызке свободы, который удалось добыть. В дверь постучали. Кажется, ногой. — А я запер, что ли? — Нет, но мало ли, — в комнату заглянула молоденькая девушка, которая, как вспомнил Полынский, прибиралась в столовой; в руках она держала поднос и действительно поддела дверь носом стоптанной туфли. — Тебе тут господин Лань попросил передать… Сказал, ты плохо себя чувствуешь и давно не ел. Тут обед, ну… обычный, пирожные из лавки для туристов и веточка. — Веточка? — недоуменно переспросил он. — Цветущая ветка сливы, они в этом году поздние. Сказал, может, тебя порадует. Он вскочил и отобрал у нее поднос с вежливыми извинениями, поставил на стол сам. Их пальцы случайно соприкоснулись, девушка смутилась — Полынский подумал, что это чертовски приятно. Ему тридцать шесть, он сверг режим сна, давно не мылся, небрит и помят — и милые девочки все еще бросают на него заинтересованные взгляды. Нет, интрижек он не хотел. После Янли, наверное, интрижки в его жизни окончены — он либо в вечном трауре, либо в вечном ожидании новостей. Но в реакции девушки было что-то трогательное, что-то предельно человеческое. А в странном жесте господина Ланя, гонявшего кого-то из персонала покупать набор пирожных, виделась лишь попытка сымитировать человеческое, а значит — четкий, холодный расчет, липкая манипуляция. Полынский задумался. Чего от него хотят? Барскую любовь на сей раз он намеревался принять стопроцентно, потому что был зверски голоден. Пирожные — да, надо признать, сладкое он любит! — Полынь планировал сожрать сразу все, потому что вымотался за предыдущие дни невыносимо. Хотя предложил девушке разделить с ним десерт; она отказалась, но прощалась с улыбкой. А вот цветы вызывали в нем звенящее отвращение, поэтому ветку Полынский выкинул в окно. — Старый ты мудак, — проворчал он, глотая горячий суп, чуть более острый и пряный, чем местная еда. — Что, флиртуешь со мной? Он чувствовал себя Джонатаном Харкером в замке Дракулы. Пора обвешаться распятиями и чесноком.