Пластиковые пионы

— А… — Чендлер, вышедший вслед за ним, от неожиданности витиевато выругался и тут же извинился. — Мам… генерал Юй… а ты чего… Картину они представляли собой очаровательную — растрепанные, потные, все еще раскрасневшиеся, командир Цзян с обнаженным торсом. Лань Сичень прикинул в уме, какой ущерб интерьеру резиденции они нанесли совместными усилиями. Собака, прибежав на шум, уселась рядом с ними и вежливо сказала «гав» — видимо, властная аура госпожи Юй произвела на нее впечатление. Спутницы Паучихи, совершенно идентичные дамы ее же лет, в черной униформе с нашивками в виде молний (Лань Сичень прикусил язык, потому что ляпнуть в адрес представителей «Цзыдянь» что-нибудь про СС ему хотелось уже давно, и тяга была невыносимой), молчали. Их бесстрастные лица не выражали ровным счетом ничего. — Я проездом, — сдержанно ответила Паучиха, выразительно посмотрев на сына и все-еще-зятя. — Вопрос к господину Ланю не снимается. — Да вот, живу в резиденции на положении содержанки. Чендлер повернулся к нему с выражением лица в духе «что ты несешь, что ты, мать твою, несешь». — О, я ведь видела выписки и счета, — Паучиха опасно улыбнулась и поправила на запястье Piaget с мерцающим опаловым циферблатом. — Шлюха ты, прямо скажем, дешевая. Постарайся на… напроситься хотя бы в хороший ресторан. Тебе, кстати, не мешало бы поесть. Лань Сичень не нашелся с ответом и решил поискать в интернете курсы язвительности. Паучиха жестом пригласила Чендлера проследовать за ней, и тот адресовал ювелиру жест, имитирующий выстрел в висок — мол, мне хана, а ты следующий.

***

— Госпожа Юй, стойте! — Лань Сичень догнал ее у двери. Она скрестила руки на груди и посмотрела на него так, будто разница в росте между ними составляла две головы в ее пользу. Кажется, ее беседа с командиром Цзяном прошла не лучшим образом, и лезть ей под горячую руку было попыткой самоубийства, но когда, если не сейчас? — Хочешь еще пошутить что-нибудь идиотское? — презрительное движение подрисованной бровью. Лань Сичень перевел дыхание. Он сильнее всего сейчас боялся навредить еще каким-нибудь неосторожным словом или поступком. Но и молчать не мог. Нельзя было молчать. — Генерал Юй, я… хочу спросить вас… о Янли. Чендлер мне ничего не говорит, дядя тоже, я не знаю, в курсе ли они ситуации, но… послушайте… если я могу хоть что-то сделать ради нее… ради ее безопасности и… — Ага, — Паучиха кивнула. — На пикет можешь выйти. С плакатом. Во двор резиденции. Лань Сичень решил не сдаваться. — Я же говорю серьезно. Я… есть причины, по которым я чувствую ответственность за все произошедшее. Вы были правы, это я… это мое влияние. Я очень виноват перед Янли и, наверное, я мог как-то… поверьте, я готов сделать все, что угодно, лишь бы она была жива и здорова. В глазах мадам Юй наконец-то появилась заинтересованность. — Что, например? — Я… я не знаю… все, что скажете. — Лань Сичень, один безоружный человек может остановить танки? Были в истории такие примеры, ты же у нас мальчик образованный, скажи? — Да, в тысяча девятьсот пятидесятом году Раймонда Дьен легла на рельсы перед эшелоном, везущим танки в Индокитай. — А, ты все-таки нашел ответ на мой вопрос, двадцати лет не прошло, — госпожа Юй цокнула языком; похоже, происходящее начинало ее забавлять, но мало кто мог сравниться в непредсказуемости с Паучихой, которая решила поиграть со свежей жертвой. — И что, война в Индокитае кончилась? Нет, она шла еще четыре года. Нельзя остановить танки, лежа на рельсах. Так вот, солнышко, я в десятый раз тебе говорю, мы — танки. Мельтешишь ты перед нами со своими убеждениями, виной, ответственностью и прочей ахинеей, которой насквозь пропитаны хорошие мальчики и девочки, не мельтешишь — нам плевать. Мы примем решение, которое сочтем нужным. Какие у тебя есть рычаги влияния? — Но я ее муж, я, наверное, имею какие-то… Паучиха рассмеялась. — Ой, если ты будешь иметь какие-то права — мы тебя пристрелим. — Но… но есть же закон… — Ты это где прочитал? — мадам Юй пустилась в объяснения. — Исполнение законов гарантируется государством, а государство стоит на плечах военных. А военные — это мы. Сделай над собой усилие, примени логику. Мы и есть закон. Ты с кем разговариваешь, ты помнишь? И потом, как называется то, что пыталась провернуть Янли? Что ей полагается по закону? Припомни, пожалуйста, и спроси себя еще раз — хочешь ли ты шантажировать меня хоть каким-то ЗАКОНОМ? После того, как тебя угрожала застрелить собственная жена? Ты вообще нормальный? Лань Сичень не нашел, что ей сказать. Паучиха улыбнулась. — Не лезь в это. Твоего вмешательства уже хватило с лихвой. И скажи мне, поганец, обшивку дивана ты прожег? — Да. — И на что ты хочешь повлиять, дурак, если от тебя один вред? И ушла. Ее сопровождающие на прощание одарили ювелира взглядами, полными отвращения. Лань Сичень в отчаянии приложился затылком о стенку. Боль не отрезвляла, стало еще хуже — он подумал, что не способен изменить ничего, совершенно ничего, даже если сам себя распилит на части. Ни его слова, ни его поступки, ни его жизнь, ни его смерть не будут иметь никакого значения. И если тогда, перед встречей с отцом, эта мысль была освобождающей — и означала, что ответственности на нем никакой, а значит, можно мчаться навстречу любви — то теперь она ужасала. Он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО лишь чахлая травинка на дороге, по которой едет бронированная техника. — Да что ж я за ничтожество-то такое!.. — Если хочешь сотрясение мозга, я тебе его устрою, — возмутился Чендлер, прибежавший на звук их с Паучихой ссоры. — У меня и опыт есть. Говорил он спокойно, но с трудом скрывал волнение. — Я нихрена не могу, Флеш, — простонал Лань Сичень, закрывая лицо руками. — И просто не могу уже все это выносить… От меня ничего не зависит! Я же виноват, я виноват в этом, и теперь я ничего не исправлю! — Ты не виноват. — Не успокаивай меня. Я прекрасно понимаю… причины и… и следствие… — Иди сюда, дурак, — Чендлер обнял его, притянул к себе; Лань Сичень благодарно положил голову ему на плечо. — Это наши внутренние дела. Ты ничего про нас не знаешь!.. А знал бы — лежал бы на дне… ну, скажем, Иртыша. Даже если она сказала тебе, что ты приложил к этому руку. Даже если ты считаешь, что мог бы что-то остановить. Ты же пытался, не помнишь? Ты же закрыл ее собой. Ты поступил как герой. Это абсолютный максимум героизма, на который способны гражданские, уверяю тебя. «Она» в его реплике была то Янли, то Паучихой — главные женщины в его жизни слились воедино, и обе они до сих пор представляли для него угрозу. Но если бы ради еще одного такого объятия ему пришлось выдержать напор паучихиного гнева в сто раз сильнее, чем тот, который обрушился на него только что — Чендлер бы не сомневался. Лань Сиченя задело по касательной, но именно Лань Сичень, ужасно расстроенный, теперь вжимал свои феноменальные пальцы в его плечи, и, черт побери, командир Цзян чувствовал себя… Как странно!.. — чувствовал себя в безопасности. Ни пять этажей бункера, ни охрана, ни ПВО, ни что-либо еще ВОЕННОЕ не вызывало в нем такого спокойствия, как тонкие руки человека, который не плетет интриги у него за спиной, не распускает слухи, не прячет нож за пазухой и не роет ему могилу. Тонкие руки, острые лопатки, нелепые идеи человека, который для него… не враг. Он и вправду дурак: он искренен, невинен, он ошеломляюще чист и совершенно не представляет, как устроен этот жестокий, грязный, кровавый мир. С ним хорошо. Хорошо, даже когда он рыдает от бессилия в командирское плечо. — Чендлер, — голос ювелира дрожал. — Чендлер, вокруг происходит столько дерьма, что… ты понимаешь, если б я мог отдать свою жизнь за то, чтобы всем стало лучше, чтобы папа не умирал, чтобы у Янли все было в порядке, я бы даже не задумывался… но… — Ты с ума сошел совсем. Пойдем… — но они никуда не пошли и продолжали стоять, обнявшись, потому что Лань Сичень после разговора с Паучихой и накрывшего его жуткой черной волной осознания не мог сделать и шагу. — Слушай… если ты про Янли, то… Я пытаюсь распутать этот клубок и я… все сделаю. Верь мне. Пойдем. И вот по господину Ланю я б на твоем месте вообще не убивался. Похорони его уже и живи. А сестра… — Вечно ты расхлебываешь то, что я… — Нет, нет. Ты ошибаешься. С ней все будет нормально. Это я теперь решаю. Он с четырнадцати лет играл свою шахматную партию, которая вела, в конечном итоге, к устранению конкурентки. Янли не подходила на роль главы «Пауков», не подходила, Янли была из тех, кто рушит все, к чему прикасается, во имя иллюзий. Как странно, что госпожа Юй этого не замечала. Если у пауков каннибализм — обычное дело, почему бы не сожрать собственную сестру? Тем более, что эта идиотка явно хочет быть съеденной. Ничего не пришлось делать. Ничего не пришлось особенно решать. План, надежный, как ювелирные Piaget Паучихи. Одобрять опасные и безрассудные действия, разжигать огонь безумия, намекать матери на готовящуюся заварушку, раскрыть кое-какие сведения про Синьцзян… Исподволь предложить иранской стороне обвинить в теракте любимого поэта Лань Сиченя — придурок очень уж удачно приперся в Исфахан, ну как упустить такую возможность? Сами небеса благоволили Чендлеру, это был знак свыше!.. Сиченю ОПРЕДЕЛЕННО стоило бы сломать нос за подрывную деятельность на идеологическом фронте. Но именно так он стал невольным союзником Чендлера. Янли любила его. Янли хотела «испробовать вино, что он любил, познать те раны, что ему достались» — черт, откуда же эта цитата? Она читала книги, которые он ей подарил — уже после их расставания, цепляясь за галлюцинацию их связи или, что вероятнее, стремясь причинить себе боль все новыми и новыми способами. Она ни черта в них не понимала, в этих книгах. Но достаточно было намекнуть, что это его любимый поэт… Пара слов. А потом подбросить книжку на видное место, все годы активно изображать бесплодную борьбу за справедливость и братскую солидарность — и вот уже труп врага плывет по реке. Вернее, едет под охраной и с новым паспортом куда-то в Ордос, с глаз долой, застрелить при попытке к бегству. И если б она попыталась сбежать — та смерть оказалась бы не на совести командира Цзяна. Да, то, что Паучиха сказала Чендлеру сегодня, поумерило его головокружение от успехов. Убийство Цзисюаня Янли взяла на себя (не без помощи людей Баошань), а не доверила «Цзыдянь», чтобы не всплыли махинации брата с наркотрафиком из Ухани, но что сделано — то сделано. Паучиха все равно узнала. Пусть Принцесса и пожертвовала тем, что берегла для единственного возлюбленного (девственность! нашла, отчего страдать), но одна жертва не покрывает той катастрофы, того ада, в который могла бы завести «Красных пауков» Янли в качестве лидера. Да и какой она, к херам, лидер, если ее из состояния равновесия выводят подобные пустяки? Как просто манипулировать влюбленными идиотами. Именно поэтому нельзя никого любить: на вершину мира с таким грузом не взобраться. Так выглядела ситуация с точки зрения командира Цзяна, и Паучиха не спешила с опровержением. Он боролся за власть и получил ее. Выживает сильнейший. Хотя командир Цзян, по мнению матери, выжил еще и из ума. — Не выгоняй меня пока, — бесцветным голосом сказал Лань Сичень, постукивая ногтями по чашке. — Пожалуйста, я… я так устал… я хочу жить в бункере. На самом нижнем уровне, который защищен от воздействия радиации и… Похоже, госпожа Юй добилась результата, строго противоположного тому, на который рассчитывала. — Хочешь, я тебе туда консервированные водоросли принесу? А то там только тушенка. Она жирная, ты такое не ешь. — Давай. — А как же твой парень? — осторожно спросил командир Цзян. — Вон, позвони ему, подрочи по громкой связи или чем там занимаются в отношениях на расстоянии. Он за тебя переживает. Лань Сичень помолчал, закусив губу. Вид у него был отстраненный. — Да. Мы же говорили с ним и… больше я… я сейчас… я не хочу, чтобы он знал слишком много. Флеш, все сложно. Я ему рассказал кое-что об отце, он волнуется, переживает, ну как я могу его еще сильнее беспокоить? А по мне ж понятно, что мне хреново, и без слов. И тому, что я ему наплел, я и сам-то не поверил бы, а он человек опытный. Надо как-то… я же раньше как-то умел изображать, что все нормально. Разучился… расслабился с таким бережным отношением. Вы меня слишком любите!.. Не хватает дядиной муштры, наверное. — Ну, хоть смайлик ему пришли, — Чендлер с долей злорадства праздновал победу. И в его сердце ворвалось это странное и страшное чувство ликования. Лань Сичень остается с ним. Еще на один день. Ну почему, когда он с холодной расчетливостью уничтожал карьеру сестры, он не думал, как отвратителен будет холод иного свойства — ледяное одиночество здесь, в этом бункере, под охраной. Как хочется… «Мам, ещё пять минуточек, — внутренне воззвал он к Паучихе. — Мам, пожалуйста». Как хочется залить эпоксидной смолой и сохранить навсегда эту композицию — они двое за кухонным столом, чашка — из рук в руки, волосы, небрежно забившиеся под ворот, тревожный взгляд, собака, прижимающаяся к его — Лань Сиченя, не хозяина! — ноге. И — «не выгоняй меня, я хочу жить в бункере». Ведь это же означает — я хочу жить с тобой.

***

…а вправду ли он хотел взобраться на вершину мира?