Пластиковые пионы

Доспехи, одетые наспех на рваные раны в заплатах. Ты уже не хочешь мыть руки, потому что на руках запах, На твоих руках его запах. Веня Д’ркин, «Локаята»

— Что ты опять на полу валяешься? — На диване собака, не хочу ее прогонять… — Сичень глянул на него снизу вверх, и Чендлер задумался, что ракурс-то неплохой, неплохой… Белоснежка, кажется, все еще поклонник хороших квадрицепсов, а они тут во всей красе. Не только квадрицепсы, однако об иных участках командирского тела рассуждать рановато. Правда, личный тренер командира Цзяна со словами «вы меня, разумеется, пристрелите, но я скажу» пенял ему на ухудшение спортивной формы и отсутствие концентрации. Ну конечно, с такими стрессами. Но на фоне среднестатистических китайцев его возраста он великолепен с любой точки зрения. Гуаньшаненку он проигрывает — возраст. Но и гуаньшаненок ему проигрывает — скелет гейский манерный, одна штука. Забудем на минуту о невидимом Мэн Яо соревновании и отметим, что люди, лежащие на полу, всегда выглядят особенно хрупкими и уязвимыми — еще плюс пятьсот к соблазнительным белоснежкиным свойствам. Разметавшиеся по полу волосы — черный нимб; резко обозначенные черты лица, ключицы в вырезе растянутой футболки (особенно хорошо их у Чендлера таскать — впрочем, тому грех не отдать, Белоснежка в них так забавно тонет), полуприкрытые глаза, сигарета в длинных пальцах. Банальнейший из сюжетов, но — смотреть бы и смотреть, подумал Чендлер. Ночью — если Белоснежка узнает, то их дружбе точно конец — командир Цзян тоже забрел в его комнату СМОТРЕТЬ. Нет, на самом деле — проявить заботу. «Заботу, я сказал, господа присяжные заседатели, кто вы, чтобы судить меня». Лань Сичень подходил к приему снотворного ответственно, на это у него сил хватало — но он забыл выключить лампу, в свете которой читал по вечерам. Керестани в ту ночь его не охраняла. Какая-то безалаберная псина. Чендлер увидел свет, хотел поругаться, мол, чего не спишь, застал друга мирно дремлющим и понял, что визит останется в тайне. Сначала он просто сел на край кровати, потому что не захотел покидать его вот так сразу. Белоснежка вечно мерзнет; достаточно ли теплое одеяло? Надо будет спросить. И вообще… вот прядь на глаза упала… Чендлер аккуратно, держа в голове, что чужой сон прерывать — преступление, отвел волосы с лица Лань Сиченя, но тут же главное начать, а остановиться уже невозможно. При Ло Цинъян он тоже позволил себе лишнего. Зря, зря. Но тут же нет доктора Ло. Тут никого нет. А мягкий теплый свет скрадывает белоснежкину бледность и синяки, и кожа его кажется такой бархатной. «У меня крыша съехала», — подумал командир Цзян. А еще он подумал: «Если проснется сейчас — убьет меня». Но можно будет заболтать его, сказать, мол, пригрезилось? Прокатывало же разок прежде? Командир Цзян осторожно обошел кровать, устроился с другой стороны, потом с опаской прилег — о, шерсть на подушке! Это собакино место. Если что-то почувствует — решит, что Керестани приходила разделить с ним сон. Но вот самому бы здесь не уснуть… свое присутствие он объяснить не сможет. Чендлер не собирался делать ничего предосудительного, просто его со страшной силой тянуло к этому человеку, как будто прорвало плотину давно подавляемых желаний. «Если не он — то никто», — это был сценарий Янли. Чендлер сказал бы: «Если не он — то какая разница, кто?». И больше никогда в жизни ни к кому ничего не испытывал. Пожалуй, его и к Белоснежке влекло как-то странно — когда все вокруг помешались на сексе, Чендлер хотел лишь его присутствия, лишь проигрывать ему в шахматы и обнимать при встрече, а Сичень вечно возился с младшим братом, трепался с Усянем и позволял все на свете Янли. Но Чендлер не смог оттолкнуть его тогда и не смог противиться своим чувствам сейчас. Как ни назови, какой ярлык ни налепи на его тоску — она маячила за плечом слишком долго. Он просто немножко полежал рядом, как и собирался. Но потом, найдя очередные убедительные доказательства, что не происходит аб-со-лют-но ничего страшного, невесомо, неощутимо коснулся губами пряди волос. И с этого момента — да, именно с этого момента — для командира Цзяна все окончательно изменилось. Он не позволил себе обнять Белоснежку, не разрешил себе прижаться лицом к его шее, остаться с ним на несколько часов безвременья, целовать костяшки невероятных ледяных пальцев, сказать — если только захочешь, я твой; если вдруг тебе холодно, больно, страшно и одиноко — я принадлежу народу Китая, а у тебя все еще правильный паспорт. Но, прикрыв глаза и ощущая присутствие человека, рядом с которым провел большую часть жизни, а затем так нелепо потерял, в осознании невзаимности Чендлер встретил внутри себя такую злость, такую ярость и такое отчаяние, что от щемящей нежности к Белоснежке не осталось и следа. О, он понимал Янли — взбешенную и рыдающую Янли, Янли в идиотских колготках в горошек и с обесцвеченными локонами, Янли — в ту несостоявшуюся брачную ночь. Но именно из-за этой суки… Только вот этой суки здесь больше не было, а Лань Сичень, сыплющий сейчас пепел сигареты на ковер, был. Остаток ночи и утро для командира Цзяна прошли тревожно, завтракать Белоснежка не пришел, и Чендлер нашел его здесь — собака на диване, он на полу. Придурок. — Ой, собаку ему прогнать жалко, посмотрите-ка на него, — проворчал командир Цзян. — Ты что, еще и собаке пытаешься понравиться? Она и так за тобой ходит… как собака. — Ты считаешь, я все время… пытаюсь всем понравиться? — тихо и очень серьезно спросил его Белоснежка. — Ну, это очевидно. Особенно себе самому. У тебя ж два режима — скандал и подхалимство, и ты чередуешь их случайным образом, чтоб страдать. Батюшки мои, никто тебя не любит, а ты ж так старался, только вел себя как истеричка, так это ж иногда, не каждый день. Ой, не делай такое лицо, мы все к тебе привыкли. Ну, ты долбанутый, что поделаешь. Мы тебя таким и любим. — Я долбанутый, — задумчиво повторил Лань Сичень, стряхивая пепел на ковер. — Мне в детстве у Майн Рида запала в голову фраза — «для молодой креолки все стало мучительно ясно». Вот я, видимо, та молодая креолка. Я просто долбанутый, какое счастье это знать. В моей жизни появилась определенность. Хотя — да! У меня и справка есть. — Что у тебя за драма опять? Афтершоки после Паучихи? Ну, мать моя — стихийное бедствие. — Да я… дерьмовый я человек, наверное. Но долбанутый мне нравится больше. В нем есть… нечто утешительное. «Ну началось», — подумал Чендлер. Все правильно, хочешь жить с Лань Сиченем — покорно выноси его нытье. — А дерьмовый-то почему? — Ну… думаешь, я помнил о существовании Янли, пока не увидел Паучиху? — Сичень выдохнул дым, затянулся снова, и только потом продолжил. — Нет, я думал иногда, знаешь, по расписанию, перед сном — как там она, надо ж спросить… надо же что-то делать. И… я не делал. Я периодически тревожился, но не делал. А я… уже до Си Цзиньпина должен был дойти. Я должен был… «Вот и хорошо, что ты о ней не помнил». — А, мы бы тебя тогда пристрелили, — перебил командир Цзян. — Ой, да сиди ж ты тихо, Белоснежка, все идет своим чередом. — Но дело ж не в этом! Я… я же этот концерт устроил, потому что мне было стыдно, что я про нее… я про нее ЗАБЫЛ. Жил тут с тобой, как в оазисе… легко, спокойно… Мне легко было без нее! Что я за мудак?! Да какое я имел право… И… это же… ой, Чендлер, если подумать, я всегда был таким — помню, я иной раз так ненавидел Ванцзи… Командир Цзян немного не уследил за поворотом сиченевской мысли, но живо, как на кинохронике, увидел тот день, когда застал Лань Ванцзи и Вэй Усяня целующимися на балконе, вызвал в памяти свои догадки и подозрения. Ох, Белоснежка, ты ж из сплошных голых нервов состоишь. — Потому что у него сложилась личная жизнь, когда ты был один? — Да! Это было так очевидно?! — Ну, мне. А когда ты влез в долги, чтоб ему помочь, я все понял — ты замаливаешь грехи. Дурак! Никому, блин, не лучше, когда ты себя наказываешь за мыслепреступление и не позволяешь себе жить, никому! Думаешь, если тебе будет фигово, то по закону сохранения вещества другим станет лучше? Или ты никого, кроме себя, и не видишь, — Чендлер тихонько пнул его по ноге. — Тьфу, Белоснежка, вот этот твой нарциссизм меня выводит из себя. Чего тебе надо-то? Ты красивый, умный, талантливый, ты из богатой семьи, ну куда уже лучше? Нет, тебе нужно выпендриваться, тебе хочется особой судьбы, блин. Тебе не жаль отца, ты не хочешь его любви — ты ж сожалеешь только о том, что не показался ему хорошим мальчиком. Тебя, сука, папочка не похвалил! У тебя эмоциональный спектр как у пятилетки. Ты не переживаешь о Янли — тебе в героя поиграть захотелось. И ты… и на Яо тебе плевать. — Чт. что?! — Сичень от неожиданности закашлялся, неудачно вдохнув. — Чендлер, как ты можешь такое говорить?! «Ой, что я несу», — запоздало подумал командир Цзян, но прямо сейчас он был очень зол на Белоснежку за чувства, которые ИЗ-ЗА НЕГО испытал ночью, и тормозить на поворотах не собирался, только вжимал в пол педаль газа. — А было б тебе не плевать — ты бы сидел уже в Чикаго у него на коленках. Или он на твоих коленках. В общем, я не знаю, кто у вас папочка. Но тебя интересует только то, как ты выглядишь в его глазах. — Конечно! Я не хочу, чтобы он смотрел на меня с жалостью! — А что, ты заслужил восхищение? Когда валяешься тут у меня и пепел на ковер стряхиваешь, свинья, пока он за тебя переживает? Недалеко ты ушел от своего отца. Ты о людях думаешь, только когда тебе нужно покрасоваться. Лань Сичень резко встал с пола, поднялся на ноги. Он знал о себе много плохого, но не это. И все свое «много плохого» с готовностью обрушил на командира Цзяна. — Чендлер, я… какой нарциссизм?! — он был потрясен. — Я пытаюсь показаться хорошим? Покрасоваться? Да чем здесь красоваться… Я просто изо всех сил пытаюсь скрыть, какое я ничтожество, и… только и всего! Я… я труслив, завистлив, эгоистичен, я…это признаю! Но я чертовски боюсь, что люди, которые хорошо ко мне относятся, увидят, какой я, и… и… поймут, что ошибались! И я… если бы Яо знал, что я из себя представляю! Если бы знал, как я из страха, из какого-то мелкого детского страха, сломал Янли жизнь, что тогда? И правда, кем я буду в его глазах?! Он еще многое о себе сказал и прекратил поток самообвинений, когда уставший от этого бреда Чендлер сдуру влепил ему пощёчину. Было больно, ещё — обидно, но Лань Сичень замолчал и подумал что-то вроде «а мог бы и нос сломать». Впрочем, когда пощечину тебе адресует человек, в котором мышц больше, чем в тебе веса… Во рту появился привкус крови — Чендлер разбил ему губу. Но этим дело не кончилось. Командир Цзян вцепился в воротник его (своей…) футболки так, чтобы слегка придушить, прижал к стенке и твёрдо, неожиданно почти без эмоций сказал: — Ты это, сука, про себя знай сколько угодно, но слышать, когда человек, которого ты, блядь, любишь, сам себя дерьмом поливает… это ж невыносимо, понял? — Я… я ему не… я ж при нем так не говорю… — Лань Сичень понял только, что может нормально вдохнуть, потому что Чендлер его отпустил… И ушел. Через минуту вернулся и бросил в опешившего Лань Сиченя кусок замороженной говядины. — К роже приложи, а то с синяком ходить будешь, как жертва абьюза. Но пока он бегал туда-сюда, Лань Сичень уже осознал, что ему заехали по лицу совершенно несправедливо. — А ты думаешь, если меня бить, мне станет легче, да? Ты меня со своими шлюхами не перепутал? — ювелир швырнул кусок мяса ему обратно, резко встал и, уходя, непременно хлопнул бы дверью, но в модернистском белом бункере двери были в дефиците. — Как будто ты себя моей содержанкой не называл… Чендлер устало сел за стол. Теперь на его руках была кровь Лань Сиченя — всего лишь капля, оставшаяся после удара. Он рядом с Белоснежкой иногда превращался в того самого школьного хулигана, который дергает за волосы главную красавицу класса, потому что стесняется подарить ей букетик и донести до дома портфель. Да и пошлет она его с букетиком с городской клумбы… то есть… он… Командир Цзян взял салфетку и вытер ладонь. Посмотрел на красное пятно. Сложил салфетку, сунул в карман. Главное теперь не постирать штаны вместе с ней. Или… плевать, что за выкрутасы? «Если бы он знал, как я из страха сломал Янли жизнь». Значит, гуаньшаненок не знает, что Лань Сичень женат и какого рода был этот брак. Мэн Яо со своими американскими гей-парадами вряд ли с восторгом примет тот факт, что его прекрасный принц женился ради прикрытия и лгал женщине, влюбленной в него по уши. У них же там культ открытости. Если нельзя устранить врага, можно его деморализовать. Он это уже делал с противником крупнее и опаснее, чем маленький и наивный чикагский галерист в клетчатом пиджачке. Он помнил каждое слово, сказанное матерью. Он признавал, что она права. Все, что говорила Паучиха, было правильно, логично, умно и он, разумеется, собирался последовать ее советам. Но не прямо сейчас. — Отрицательный! Отрицательный нарциссизм, вот это как называется! — крикнул Чендлер в пространство как можно громче, но ему никто не ответил.

***

Спустя два часа Чендлер явился мириться, мотивируя тем, что Лань Сичень со вчерашнего вечера ничего не ел, и надо бы позвать его обедать. — Я тебе креветку сварил и почистил, — заискивающе сказал он. Он даже постучал в дверь гостевой комнаты. Правда, после того, как уже вошел. — Одну? — резко спросил Лань Сичень, занятый перекладыванием хлама на столе. Ну, хотя бы разговаривает — значит, не так уж сильно обиделся. — А ты будешь ДВЕ? — Черт, Чендлер, перестань. — Я еще суп тебе сварил. Без жиров, глютена, углеводов и калорий. И лактозы. — Воду вскипятил, что ли? — теперь Сичень зачем-то протирал спинку стула. — У меня с лактозой отличные отношения. — Да? Ну я запутался в твоем расстройстве пищевого поведения, блин. Ливану туда молока. — Я не хочу знать, что из этого получится. — Ты еще дуешься, да? — Я уезжаю, — Белоснежка прекратил мельтешить и жестом фокусника указал на почти собранную сумку. Видимо, думал, как сложить детали броши так, чтобы довезти их в целости и сохранности. — Э… стой, ты же вчера умолял, чтоб я тебе позволил тут пожить? — Чендлер, я не буду жить на одной территории с человеком, который разбил мне губу. — Покажи! — Отвали. Командир Цзян в два шага преодолел расстояние между ними, решительно взял Белоснежку за подбородок, задрал ему голову и внимательно всмотрелся… в дело рук своих. Чуть припухшая кожа, засохшая корочка крови. Он мягко погладил большим пальцем место удара и сказал: — Ну, оно же пройдет завтра. — Как я Яо по видеосвязи покажусь со следами побоев, ты подумал? — Сичень неубедительно шлепнул его по руке. Чендлер перестал его лапать и равнодушно пожал плечами. — Не показывайся. — Отличный вариант. Можешь продолжать меня бить, никто не увидит. Ты больной, а? Командир Цзян стерпел это и просто загородил собой дверной проем, намекая, что попытки к бегству стоит прекратить во избежание… излишних… силовых столкновений. — Не уезжай. Я… я тебя не отпущу. Я серьезно, Белоснежка, — веско произнес он. — Я, конечно, могу бегать вокруг тебя кругами, облизывать со всех сторон, готовить салат из травы с травой, как ты любишь, чтоб ты снова захотел тут быть, но… нет, я буду это делать. Но прямо сейчас я тебя просто не отпущу. Сичень бросил на него тот самый испепеляющий взгляд, который Чендлер обожал до мурашек. Злой Белоснежка — это прелесть что такое. — Чендлер, будешь мне препятствовать — я позвоню в полицию. — И что они мне сделают? Я глава «Красных пауков». Оба они замолчали, шокированные тем, как страшно звучит эта фраза. Никто ничего не сделает. Никто ничего не сделает! В руках Чендлера сейчас была сосредоточена такая власть и такие ресурсы, что, если он действительно пожелает оставить любого человека, который ему приглянулся, у себя в бункере, в подвале, под замком… Он не то чтобы ЖЕЛАЛ… Но… НИКТО НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЕТ. Даже если это — племянник генерала, вырастившего их всех среди тяжелых портьер, оригиналов Ци Байши и древних коллекционных ваз. Не существует никакой свободы передвижения, если по периметру стоят автоматчики, повинующиеся не совести, не закону, не здравому смыслу, а приказу. Даже великая Паучиха, похоже, способна лишь время от времени промывать ополоумевшему — как ей кажется — сыночку мозги. А нечего было передавать ему управление «Красными пауками» и сбегать на пенсию, сохранив бессмысленную иллюзию контроля. — Ты мне задолжал прогулку в парке, — добавил Чендлер, стремясь обратить все в шутку, но был до смерти напуган жуткими словами, которые сам сказал, вот этим вот, мать его, ртом; он же не такой, он же… не будет использовать силу и оружие, чтобы продлить спонтанный нанкинский отпуск своего давнего приятеля… и он совершенно не планировал приводить в исполнение операцию «Фальшивая нота», хотя Янли со своими хакерами, разумеется, гребаная мразь. — Вот съездим под цветущие сливы — тогда и проваливай. — Когда это я успел?! — Сичень растерянно хлопал глазами, уже ничего не понимая в метаморфозах настроения своего друга. По крайней мере, еще утром он думал, что друга. — И… они уже должны отцвести давно. — Они в этом году поздние.