Пластиковые пионы

Так и не знаю: победила ль, Побеждена ль? Марина Цветаева

Конец каникул был отмечен массовыми студенческими протестами. Протестовали Лань Сичень, Цзян Чэн и Цзян Янли. Первого просто угнетала мысль о возвращении к ненавистной учебе. Ему было тяжело. Он хорошо учился — он не умел учиться плохо. Но на это «хорошо учиться» у него уходило столько сил, что в преддверии нового семестра он тратил остатки свободных деньков на абсолютную самоизоляцию под предлогом «мне надо готовиться к занятиям». К занятиям он не готовился и в основном бродил из угла в угол, рисовал, слушал музыку, лежал на кровати и курил в форточку. Второй стонал, что не нагулялся. Третья не желала расставаться с Лань Сиченем, а он, подлец, заперся у себя в комнате носом в альбом. Поэтому она всеми силами тиранила брата, и Паучиха начала подозревать, что количество наследников сократится уже в ближайшее время до нуля — они друг друга поубивают. Генерал Лань, конечно, считал себя знатоком человеческих душ, а потому ужасно обрадовался, когда Янли сама явилась в резиденцию, очень взволнованная, раскрасневшаяся, с криво нарисованными стрелками и в таком очаровательном платьице в мелкий голубой цветочек, что в нем стоило бы косплеить лоли, а не ходить по городу средь бела дня. — Да соскучился он по тебе, — заверил ее генерал. — Просто сказать стесняется. Ну, мальчики, они ж такие… — А вы откуда знаете? — робко улыбнулась Янли. — Я же мужчина! — приосанился Лань Цижень. — Мне передать маме, что вы просто стесняетесь сказать ей, что соскучились? — тут уже Янли улыбнулась не робко, а коварно, но прежде, чем генерал успел ей ответить, уже скинула кеды и убежала в комнату Сиченя. Он не ожидал ее появления, хотя и впустил. На нем была белоснежная майка и джинсы — то есть, по собственным стандартам, он был РАЗДЕТ. По стандартам Янли он был великолепен, потому что с трудом завоеванные за время учебы мышцы оставались при нем, жара и безалаберное отношение к питанию, с одинаковым рвением сушившие тело, обрисовали их отчетливее, майка предательски выдавала все это великолепие, и, если б он позволил, Янли бы приросла руками к его прессу на всю оставшуюся жизнь. …уф. Да как можно ходить в джинсах в такую жару? Да как можно ходить в одежде с таким телом?! — Извини, я только оде… — он потянулся к рубашке, висевшей на спинке стула, но Янли осторожно коснулась его руки. — Не надо, — она стояла ближе, чем это было прилично; но, в конце концов, они ведь уже много раз целовались? — Мне нравится, как ты выглядишь. — Не знаю, что тебе нравится, но если я скажу, что ты выглядишь великолепно — тут я точно не совру, — Лань Сичень перевел дыхание. — Но, милая… у тебя стрелки криво нарисованы. — Да? — она расстроилась; черт, столько часов практики… — У тебя есть ватные диски или что-то такое? И… та штука, которой они нарисованы. — Есть карандаш… — теперь она растерялась. И не изображала растерянность, чтобы казаться милой, очаровательной и беспомощной. Она действительно растерялась. Он предлагает ей… перерисовать стрелки? Чем ему мешало то, что они неряшливо получились? Как для мужчины могут иметь значение подобные мелочи? Но покорно пошла смывать макияж — раз уж ему не понравилось. Тем временем Паучиха по доносу Чендлера позвонила в резиденцию Лань и светским тоном поинтересовалась: — Заноза моя у вас, Женьшень? Генерал Лань ответил утвердительно. — И чем они занимаются? — Ну, сама подумай, Цзыюань, юные влюбленные… чем они занимаются? — В шахматы играют, — ядовито сказала мадам Юй. — Сначала он ей три раза проиграет, чтобы не расстраивать, потом один раз выиграет, чтоб это скрыть. — Судя по разговорам, рисуют что-то. Цзыюань, если ты волнуешься о… безопасности… — он хотел сказать «невинности», но подумал, что это звучит пошло по отношению к девочке, которую растил и он. — О безопасности Янли… то, уверяю тебя, мой мальчик очень хорошо воспитан. — Ага, — Паучиха фыркнула. — Вот поэтому я и боюсь за БЕЗОПАСНОСТЬ твоего мальчика. Но разрешила дочери остаться еще на пару часов. Вернувшись из ванной со смытым макияжем, Янли обнаружила, что Лань Сичень очень сосредоточенно водит в воздухе карандашом. — Все, я понял, — сказал он. — Иди сюда, сядь, закрой глаза и не шевелись. В его голосе вдруг прозвучали такие резкие, почти командные интонации, что от нападения с изнасилованием его спасала исключительно девичья скромность Янли и тот факт, что она болезненно переживала тот его отказ… на лавочке под цветущим деревом. Как теперь не шевелиться-то, когда он говорит… вот ТАК?! Но она спокойно уселась на стул и зажмурилась. — Нет, расслабь лицо или… в общем, ты поняла. Одной рукой он осторожно взял ее за подбородок, чуть приподняв голову, а второй в два быстрых, почти неощутимых движения провел карандашом по ее векам. — Все, смотри, — он подвел ее к зеркалу на дверце шкафа. Янли опешила. За эти минуты произошло слишком много событий, к которым она не была готова — она, дочь великой Красной Паучихи, рожденная и выросшая для вещей, требовавших полного хладнокровия. Нет, переломать пальцы мудаку-мажору и разбить кому-нибудь нос ногой — это проще простого. А вот увидеть в зеркале безупречные стрелки, нарисованные мужчиной и как-то удивительно подходившие ее чертам лица, придававшие глазам ту самую кошачью форму, которой она так тщетно добивалась… — Где ты этому научился? — выдохнула она. — А, — Лань Сичень махнул рукой. — У нас хорошо преподают черчение, я так задолбался с этими чертежами, что с закрытыми глазами любую дугу и любое, мать его, сечение нарисую. Слушай, я круг могу идеально ровно нарисовать без циркуля! Покажу сегодня. В остальном я не понимаю ничего. Она подумала: «Это я для него что-то вроде чертежа корпуса ракеты? ПВО у него, надо сказать… по последнему слову техники». — Я тоже. Меня мама на военную психологию запихала. — А ты куда хотела? — Куда-нибудь, где ты. — Милая, — он осторожно коснулся губами ее макушки. — Нам обоим нужен был какой-нибудь заштатный гуманитарный институт, а не эта ерунда. — Это не ерунда, просто… меня и так все слушаются, зачем мне понимать их психологию? Но мне нравится, что у нас много часов истории. Он рассмеялся. Она подумала еще, что, раз он так решительно ее накрасил и поцеловал, значит, постыдная сцена на лавочке осталась в прошлом. Она прижалась к нему, ломая остатки сопротивления — какое, к черту, ПВО, тут самое совершенное и самое опасное оружие КНР — Паучья Принцесса, молодая госпожа Цзян! От него немного пахло потом, но ей нравилось. Она любила его запах, она любила в нем все — и, может быть, холодность, робость, сдержанность влекли ее в разы сильнее, чем внезапные и короткие приступы его нежности. — Ты будешь по мне скучать, братец Лань? Или хотя бы отдохнешь от моих домогательств? — О, — Лань Сичень слегка покраснел. — Ты же… не делаешь ничего плохого… — Ты будешь мне писать бумажные письма? — Я буду писать тебе столько писем, что ты возненавидишь меня, потому что устанешь на них отвечать! Она с облегчением расхохоталась и потянулась к его губам, ответившим еле ощутимым, очень коротким поцелуем. Два. Он написал ей всего два письма за весь следующий год.

***

Чендлеру не нравилось, что Сичень не ездит на переднем сиденье автомобиля — ему хотелось время от времени просто смотреть на этого придурка, видеть его бледный профиль, небрежно забранные в хвост пряди (как, как можно так неряшливо завязать прямые волосы?!), следить за взмахами ресниц, движениями бровей… Насмотреться впрок: он уедет. Он совершенно точно уедет. Так, конечно, и врезаться куда-нибудь недолго, если совсем уж глаза проглядеть. Но на пассажирском сиденье ехал охранник из «лотосов» — Сичень их все время называл «эдельвейсами». Специально, скотина, юмор этот его дурацкий. И потому-то водительская концентрация командира Цзяна была безупречна. На кого тут отвлекаться? Еще Чендлера выводило из себя его спокойствие в те дни, что прошли между их ссорой и поездкой на гору Мэйхуа. Наигранное, неестественное спокойствие, шаблонные, сухие разговоры ни о чем. Хотелось сгрести в охапку Белоснежку и заорать — ты чего молчишь, как будто нихера не произошло?! А что ему говорить — сумка, собранная для возвращения домой, стояла у кровати. Черная брошь, по-простому упакованная в пластиковый ланчбокс, оставалась еще на столе. Периодически из комнаты Сиченя доносились душераздирающие звуки, потому что он нашел где-то в резиденции флейту и от скуки учился на ней играть. Природа на старшем сыне Джеки Ван отдохнула: при всей любви к классике у него вообще не было музыкального слуха. Командир Цзян морщился, но терпел. Он не приходил больше тайком в гостевую комнату и с огромным удовольствием еще пару раз сломал бы этот идеальный нос, потому что таким было единственно возможное прикосновение, исполненное страсти. Чендлер себя боялся. После той пощечины он время от времени приходил к выводу, что Лань Сиченя надо срочно выгнать, потому что постоянно вспоминал себя юного со стыдом и ужасом. Это же так и было — вспышка нежности, вспышка ярости. Это всегда так и было. И он знал, что не остановится, что в нем скопилось столько любви, что иначе, чем с привкусом крови, она наружу не выйдет. Так нельзя. Это называют любовью только подлецы. Но какой омерзительной, липкой была надежда, когда братец Лань отвечал собеседнику «я тебя тоже» совершенно бесцветным голосом. Командир Цзян ловил его интонации, надумывал себе черте чего. И как она угасала, эта предательская надежда, когда, не обращая внимания на Флеша, Лань Сичень с пронзительно светлой улыбкой касался экрана, словно мог так почувствовать гладкость чьей-то кожи на фотографии. «На Яо тебе плевать». Пусть поверит, что ему и вправду плевать. Вот Янли умеет убеждать людей в чем угодно; почему этот талант не достался ее брату? Или просто Лань Сиченя невозможно ни в чем убедить — слишком уж он сосредоточен на себе. Но так могла сложиться их жизнь, если б тогда Чендлер не побоялся перейти дорогу Янли, если б Лань Сичень никогда не встретил проклятого гуаньшаненка, вот так — длинные пальцы, утопающие в собачьей шерсти, тихий смех, неуклюжие шутки, споры за завтраком — куда, мол, вторую чашку кофе на голодный желудок, поездки в парк, вечера в саду, шепот «обними меня» перед сном… Так живут люди — пары — любого пола, какая разница? А потом, наверное — что может случиться в любую минуту — командира Цзяна, как и предыдущего командира Цзяна, застрелили бы на задании. И всё. Финита ля комедия. Но ведь сейчас это невозможно, у него лучшая служба безопасности в мире. Вторая — после безопасников «Цзыдянь». Он добился этой власти, он взял эту силу — силой. Он проживет долгую несчастную жизнь, но смерть догонит его не так скоро, как отца. Впрочем, верны ли ему подчиненные? ЕМУ ЛИ они верны? Его репутация оставляла желать лучшего, как бы он ни старался всем понравиться. Паучиха закатывала глаза и ворчала, что в ее время просто устраивали идеологические чистки, но командир Цзян не хотел терять людей только потому, что сумасшедшая сестрица нравится всем больше, чем рациональный и заботливый братец. Пока Янли жива, она опасна — она непредсказуема, ее действия невозможно просчитать, у нее огромное влияние, а слитая запись о событиях в резиденции Лань придала ей ореол святой мученицы. Стерва… Ох и умеет она забалтывать народ! Умеет пудрить всем мозги! Она может сколько угодно сидеть под охраной, но «Пурпурный клуб» и прикормленные головорезы из горячих точек побежали на поклон к их матушке. Крысы гребаные. Впрочем, рецепт успеха прост. Ему всего-то и нужно быть лучше, чем Янли. Нужно присвоить все, что прежде принадлежало ей. Все, что принадлежало ей… Там, в Чикаго, тоже знают, что говорить и делать. Есть те, кто верен любому, пообещавшему достаточно и — то, что необходимо. — Приехали, — сказал он. Нечего думать за рулем обо всякой ерунде. Теперь вот пропустили удобное место для парковки. Лучше бы прошли немного пешком. — М? — отозвался с заднего сиденья Белоснежка. — Ты там спал, что ли? — Нет, читал про синтетические бриллианты, получаемые из атмосферного углерода. Очень перспективная технология. — Ты как будто с военного завода и не уходил, а, — пробубнил Чендлер, прикидывая, где парковаться. — Говори, говори. — Я инженер, хоть и плохой, мне интересны новые технологии. Традиционная добыча алмазов неэтична, между прочим. В шахтах чудовищные условия. И синтетические бриллианты… — Она дает людям без высшего образования рабочие места, — перебил его командир Цзян. Белоснежка растерялся. — Образование должно быть доступно всем. Для начала, цифровизация… — Ой, иди раздай смартфоны в бирманские деревни. Там как раз гражданская война, будет тебе… место подвигу. — Может, и подумаю!.. Флеш вздохнул. Сраный идеалист. И вот во всем он такой, во всем — а на тему обороноспособности страны с ним, предателем, лучше и не заговаривать. Впрочем, по их ожесточенным политическим спорам Чендлер скучал так, что без пацифистских нелепиц Белоснежки начинал сомневаться в правильности выбранного пути. Некто в черном, устраиваясь поудобнее на техническом этаже дома напротив небольшой кофейни, подумал — подумала, поскольку в «Цзыдянь» исторически численно превалировали женщины — что снайпера от убийцы отличает одно. Убийца убивает. Снайпер выполняет приказ. Иногда для убийства требуется гораздо меньше меткости.