Пластиковые пионы

— Говорил же, отцвела она, — Лань Сичень протянул руку, и ему в ладонь упал розовый лепесток. Наверное, последний из тех, что еще держались на ветках. — Зато все вокруг зеленое, — утешительно сказал Чендлер, борясь с желанием поправить его волосы, забившиеся под воротник джинсовой куртки. — И прохладно… и народу немного. — Немного, да… — рассеянно повторил ювелир, глядя на парочки и группы, слонявшиеся неподалеку. — Надо будет приехать сюда с Мэн Яо в марте на следующий год, на фестиваль. С ним-то я точно не потеряюсь. В этом году все… сумбурно. «Да ты охренел», — подумал Чендлер, но даже сам себе не смог ответить на вопрос, ПОЧЕМУ Лань Сичень охренел. Но нет, вы только послушайте, он еще надеется притащить сюда своего любовника!.. Как будто их межконтинентальная интрижка продержится целый год. Они часа полтора сосредоточенно бродили среди отцветших слив, с упорством сыщиков рассматривая пожухшие и потерявшие цвет лепестки в траве. — Так даже лучше, — вдруг сказал Лань Сичень, когда Чендлер уже пришел в отчаяние оттого, что прохлопал ушами все возможности организовать романтическую прогулку. — Я люблю увядшие цветы и опавшие лепестки. У меня с ними какие-то отчаянно грустные ассоциации. — В мавзолей пойдем? — Да иди ты! Я буду стоять под деревом и страдать. Я решил страдать осознанно. Командир Цзян понял, что он дурачится, но втайне обрадовался. Значит, напряжение между ними ослабло. Ювелир действительно встал под деревом с видом человека, готовящегося к медитации, и минут десять просто стоял там с закрытыми глазами, игнорируя начавший накрапывать дождик. Кажется, при появлении Лань Сиченя на улице погода немедленно менялась с жаркой и солнечной на пасмурную и прохладную — чтобы ему соответствовать. Немногочисленные посетители парка просто его обходили, не возмущаясь — мало ли, какие тут водятся чудаки. Чендлер воспользовался остановкой, чтобы тихонько его сфотографировать, но кадр получился смазанным ввиду внезапного нападения. — Папа! — какой-то ребенок обхватил руками ногу командира Цзяна и тут же, сообразив, отскочил. — Ой, не папа! — Да черт меня знает. Смотря кто твоя мама… — пробубнил Чендлер. Щекастый карапуз в красной курточке, лет четырех, не старше, крепко задумался над его ответом. Еще на нем была кепка, надетая козырьком назад и придававшая ему какой-то вид малолетнего — очень малолетнего — бандита. Командир Цзян вспомнил себя в детстве. Один в один. А у Янли даже в платьицах с рюшами был видок главаря мафии. Когда они начали ненавидеть друг друга? Когда госпожа Юй, взяв их в охапку — эдакий букет детей — притащила потомство «поиграть» в странный, жуткий, пыльный дом, где водились призраки в голубых одеждах, и там был мальчик с такими взрослыми и серьезными глазами, будто помнил все свои перерождения? Когда этот мальчик выбрал играть не с ним? «Ну что мне, до сих пор три года, что ли», — проворчал внутри себя Чендлер, озираясь в поисках какого-нибудь настоящего взрослого, ответственного за недоразумение в кепке. Что потом делать-то? Где тут охрана? Лань Сичень услышал его реплику про маму и вдруг расхохотался. Командир Цзян хотел обидеться, но, увидев его таким веселым и расслабившимся, передумал. Если понадобится таскать за собой целую гирлянду из спиногрызов — он согласен, лишь бы слышать почаще этот смех. Почаще? Но Лань Сичень собирается уехать сразу после этой прогулки. Какое у них может быть «почаще»? — Вот ты где!.. — молодая женщина в модном клетчатом пиджаке поймала ребенка за шкирку и прекратила тревожные мысли главы «Красных пауков». — Простите, простите! Он убежал. — Он принял меня за своего отца, — Чендлер улыбнулся. — Место вакантно? Я б не возражал. — Увы, нет, — она строго взглянула на него. — Но я буду считать это комплиментом. Командир Цзян с неожиданной тоской посмотрел ей вслед. Лань Сичень перехватил его печальный взгляд, тихонько подошел и осторожно прикоснулся к рукаву, но ничего не сказал. — Поехали пожрем, а? — предложил Чендлер, отгоняя внезапно настигшее его меланхоличное настроение. — Я мозг сломал, куда тебя вести. Где кормят поприличнее — там толпа и шумно. А где никого нет — так потому и нет, что жрать там нечего. И в итоге… Тут всесильный командир Цзян замялся, потому что понял — это его «в итоге» вышло немного безумным. — Да? — Короче, ехать нам долго, но… кафе будет закрыто на спецобслуживание. Для нас и охраны. Вот. Будем там одни. А какого хрена он, человек, который может себе позволить «закрыть на спецобслуживание» что угодно, краснеет и мнется при этом, как будто он для Белоснежки яблоко в карамели украл с прилавка? Впрочем, ювелир действительно выражал осуждение. Взглядом.

***

— Извини, корейская кухня, такая, одно название, — Чендлер развел руками; он ужасно волновался, как будто впервые пригласил в ресторан девчонку на летних каникулах, хотя на летних каникулах в заведения классом значительно выше таскала его Ло Цинъян, тщетно пытаясь привить хоть какую-то гастрономическую культуру любителю чипсов со вкусом всей таблицы Менделеева. — На ресторан это не тянет, но мне… Я люблю это место. Мне обычно пофиг, но что-то здесь есть… И интерьер мне нравится. Такой, без претензий… чтоб в обносках пускали, это я о тебе забочусь, понял? Если ты что-то из этого ешь, я рад. Я ем все. В Нанкине, конечно, надо есть утку, потому что… но мы же выше стереотипов, да? На ювелире были не то чтобы совсем обноски, но куртка со школьных времен и драные джинсы торжественности его виду не придавали. — Угу, — Лань Сичень как-то без энтузиазма изучил меню и выбрал самый невнятный салат из имеющихся. — Я только, если ты не против, еду сфотографирую… свою и твою. — Это зачем? — Яо считает, что я голодаю. Я хотя бы сделаю вид, что… Да опять он про своего гуаньшаненка!.. — Ты голодаешь. Салат свой фотографируй и сам объясняй своему мужику, почему там трава даже без травы. Хорош уже врать! И я свою свининку тебе даже в кадр не дам. — Фу, свинина… — Сам ты фу. Кафешка была крошечная, очаровательная, с неожиданно эклектичным интерьером, декоративными панно на стенах, собранными, кажется, со всего региона, плетеной мебелью и множеством растений в кашпо и кадках. Чендлер тут же вспомнил дурацкую пальму в резиденции Лань. Бамбуковые ролл-ставни на окнах были приподняты, светильники под потолком светили мягко, оранжевато. На столике у окна, куда они сели вдвоем, стояла черная стеклянная вазочка с немного увядшей розой. Лань Сичень попросил принести ему что-нибудь попить, вытащил цветок из вазы и принялся задумчиво вертеть его в руках. — А вот розы я не люблю, — сказал он и резко сменил тему. — Чендлер, а правда, ты не думал о семье и все такое? — Думал, — он не лгал, но чаще всего приходил к выводу, что миру не нужен еще один ребенок, услышавший что-то типа «при исполнении воинского долга… проявив героизм…». — Но с моей службой как-то сложно. А ты о потомстве не?.. Ой, я понимаю, что ты… но это ж не связано с ориентацией. — Нет, — Лань Сичень поморщился. — Вернее, я думал о том, чтобы попробовать еще раз встать на путь гетеросексуальности, но… я как-то переоцениваю свои силы. — Серьезно? Зачем? — Помутнение рассудка. — У тебя бывают прояснения рассудка? — хмыкнул Флеш и отобрал у него стакан воды, принесенный официанткой, чтобы тоже сделать глоток. Он прикоснулся губами к прохладному стеклу в том же месте, что и Лань Сичень, и даже не заметил этого. Ювелир посмотрел на него странно и положил цветок на стол, покрытый плетеными салфетками. — Чендлер, на самом деле я хотел… поговорить с тобой, — очень медленно сказал он. — Я понимаю, что мы с тобой и так все время говорим, я всеми силами оттягивал этот момент, но раз уж все равно возвращаюсь в резиденцию Лань, то все-таки спрошу… что между нами происходит? Чендлер напрягся. — Ты о чем, Белоснежка? — Вот именно — я не знаю, о чем я, Чендлер. Это ты мне ответь. — Бред какой-то. Ты навязался на мою голову со своей депрессией и стонами по поводу и без, сидишь у меня в засекреченном бункере и… ну, и все. Можешь считать, что мы пытаемся восстановить дружеские отношения, если тебе так хочется. И… блядь, ложись!.. Зазвенело разбитое стекло. Лань Сичень не понял, как они оказались на полу, почему мимо них бегут люди в берцах и что вообще происходит. В голове у него возникли сами собой сверкающие брызги раритетной ланьской люстры, павшей в неравной борьбе во время захвата заложника… во время… захвата… его. Сантиметр — скажет ему потом командир Цзян. Пуля прошла в сантиметре от головы Чендлера и пробила насквозь перламутровое панно на стене кафе. — Чендлер, что… что это?.. — прошептал ювелир, не надеясь на ответ. Но командир Цзян был подлинным командиром Цзяном — он отдавал приказы, причем, кажется, всем вокруг, включая визжащую официантку. И продолжал прижимать Белоснежку к полу мощной рукой, не давая толком пошевелиться. Наверное, это было совершенно неуместно и даже неожиданно, но тогда — именно тогда, а не после той пощечины и уж точно не после драки из-за фотографий Яо — Лань Сичень подумал, что Чендлер очень сильный. Очень. И его власть действительно такова, как он говорит о ней. Это больше не тот Флеш, с которым они дрались, мирились, играли в шахматы, носились по дому семьи Лань… и даже не тот Флеш, который вез его в Нанкин, врубив на полную громкость отвратительную попсу. И даже, наверное, не тот, что в Нанкин его привез и утешал, выдав собаку, библиотеку, кровать с ортопедическим матрасом и свои крепкие объятия. Лань Сичень относился к «Красным паукам» с опасением, подчас с брезгливостью, но теперь не снайпер, оставшийся невидимым, а друг детства привел его в полный ужас. Сразу после того, как Сиченя чуть не застрелили и чуть не проломили ему — по крайней мере, по ощущениям — грудную клетку, его рывком подняли с пола и вцепились так, как будто он — бетонный столб во время урагана. Он попытался отбиться и как-нибудь вывернуться из объятий человека, которого, конечно, можно было понять и простить, но силы их оставались неравны, а командир Цзян, раздав всем указания, позволил себе немного паники. Или много. Сичень подозревал, что снайпер-то промахнулся, но смерть его близка — друг детства его просто задушит. — Чендлер, ты мне ребро сломаешь или что-нибудь ещё! — взмолился он. — Отпусти меня, все хорошо. — Нихера не хорошо, — Чендлер даже не думал ослаблять хватку. — На мать было сорок покушений, ни один даже близко не подошёл, что это?! Все, все предатели, все! Никому нельзя доверять! Суки продажные! Клянусь, все пути ведут в Ордос, к этой мрази, но как?! — А что в Ордосе? — Сичень все не оставлял попыток как-нибудь разомкнуть эти питоньи кольца. — Что… кто там? — Это… не надо тебе это знать. — Янли? — наугад спросил Лань Сичень. Чендлер отпустил его, поднялся с пола и протянул ему руку, помог встать, отряхнул на нем одежду. Он был смертельно бледен. — Хватит. Ты о ней не помнил, говоришь, все эти дни? Вот и не вспоминай. Завтра ты получишь липовое свидетельство о смерти, ты молодой красивый вдовец, гуляй, остальное не твоего ума дело. Только в бункере у меня гуляй. — А… ладно, я не спрашиваю больше, и… — ювелир потер виски, — у меня все в голове путается, но, Флеш, в бункере? Они ж не в меня стреляли, мне-то… — Ты спрашивал, что между нами происходит, да? Я не знаю, что, но только любому идиоту, кроме тебя, понятно… Короче, стреляли-то в меня, а я закрыл тебя собой. Ты мне… не знаю, как это сказать. — Ты мне тоже очень дорог, Флеш, — Лань Сичень утешительно положил руку ему на плечо. — Особенно когда не бьёшь меня по лицу. И еще я рад, что свидетельство о смерти липовое. Только… она ведь… — Так вот, — снова перебил его Чендлер. — А если таким, как я, кто-то… дорог — он тоже мишень. Президенты вон о своих настоящих женах ни слова не говорят и держат их в засекреченных особняках, лишь бы чего не вышло. — Ну, ты пока ещё не президент, а я… как бы тебе сказать… — Я хуже, чем президент. Нет, ладно… у меня что-то крыша поехала, — он взглянул на экран телефона. — Ребята говорят, все чисто, подогнали транспорт понадежнее, поедем домой. А, и пусть нам еду упакуют. Война войной, а обед по расписанию. Называл ли он прежде «домом» резиденцию Юй? Считал ли он ее домом? *** Лань Сичень, переодеваясь в резиденции Юй в чистую одежду, увидел синяки на своих плечах и потрясенно думал, в каком нужно быть ужасе и отчаянии, чтобы так вцепиться в человека. Он не нужен сейчас отцу. Он ничего больше не узнает о Янли. Но Чендлеру он нужен. Пара дней погоды не сделают, ничего не решат, а Флеш хотя бы успокоится. Будет черной неблагодарностью прямо сейчас бросить того, кто так радушно принял его со всем нытьем и пеплом на ковре. Что между ними происходит? Лань Сичень вырос с этим человеком, женился на его сестре, был для него худшим на свете названым братом, абсолютным разочарованием и предателем. Если им выпал шанс вернуть былую дружбу — оставлять ДРУГА после покушения наедине с черными мыслями подло. Пока Сичень размышлял, куда запропастился серый лонгслив (видеть синяки командиру Цзяну необязательно), грозно раздался «Полет валькирий». — Да черт… Лань Сичень задумался. Сбросить звонок? Проигнорировать? А ведь дядя немолод, мало ли, что… — Да? — Ты в своем уме? — заорали на том конце так, что он временно оглох. — Ты что мне не сказал, что в Чендлера стреляли?! — Это военная тайна, — Лань Сичень говорил тихо, надеясь, что дядя тоже понизит тон. — Это пока не подлежит… обсуждению. — Ты не можешь там оставаться! Сам подумай, шальная пуля, рикошет… что с тобой еще могло бы случиться?! А я что потом должен буду делать — звонить твоему мальчику, рассказывать, как ты пал смертью храбрых, потому что закрутил роман с разведчиком? — Что я закрутил?! — изумился Лань Сичень. — Я? Роман?! Это что за название шпионского боевика… что вам наговорили, КТО вам это наговорил, госпожа Юй? Она все неправильно поняла. Какой у них с Чендлером может быть, простите за пошлость, «роман»? Флеш еще в академии совершенно точно дал понять, что между ними ничего подобного быть не может, решительно, однозначно и агрессивно. Что с тех пор должно было измениться? У командира Цзяна толпа любовниц и любовников, если он пожелает — есть, из кого выбирать. Женщина та, опять же… взрослая, красивая. — Это ты все неправильно понимаешь, дурья твоя башка. Если ты действительно что-то замутил с Цзян Чэном и теперь врешь — я такого подлеца из тебя не растил. Хочу верить, что ты просто идиот. Идиота я тоже не растил, но что выросло, то выросло. У ювелира заболела голова. — Но… ох, что за бред?! Кому я вру?! — Себе, похоже… — проворчал дядя уже чуть спокойнее. — Лань Сичень, я мог бы тебе изобразить инфаркт, чтоб ты все бросил и примчался домой. Но я не буду. — Ну, спасибо!.. — Я не стану тобой манипулировать. Ты не подросток, ты не поведешься. Я хочу, чтобы ты осознал, что подвергаешь себя риску рядом с Цзян Чэном, и риску бессмысленному. Осознал и вернулся домой, к той жизни, которую ты должен вести. У тебя все еще есть семья, ты наобещал своему американскому дружку с три короба, разберись с этим, не лезь под пули! — Да я два дня еще побуду тут и… — звучало, конечно, как «еще пять минуточек» перед ранним подъемом в школу. — Ты на два дня туда УЕХАЛ. Ты осознаешь, какое осуждение вызывают ваши отношения в рядах его подчиненных? Ты хоть знаешь, в какой серпентарий попал!.. Ты не думаешь, что найдутся желающие рассказать твоему мальчику про твои прогулочки с высокопоставленным военным? — Чего?! Но у нас нет… отношений! — Лань Сиченя отчего-то бросило в краску — и в приступ паники. Яо? Узнает?! Яо ни в коем случае не должен узнать!.. «А почему Яо не должен ничего узнать, если ничего страшного не происходит? Про выстрел я ему, конечно, не скажу, но чем плоха моя дружба с Чендлером?». В трубке шумно вздохнули и еще несколько раз на все лады обозвали его интеллектуально неполноценным.

***

Ад, ад, ад и еще раз ад. Чендлер, вымотанный бессонницей и переживаниями, вышел в гостиную — или то, что в этих безумных модернистских пространствах называлось гостиной. Все те же, все там же — собака прохлаждается на диване, этот идиот валяется на полу и читает книжку, закинув ногу на ногу. Острые коленки, узкие стопы — все эти неаппетитные части астеников, которые, что удивительно, притягательны до ужаса. Астеники, не отдельные их части. Командир Цзян не отдохнул после вчерашнего, провел огромную организационную работу, не давшую ровным счетом никаких результатов, и чувствовал себя разбитым. В его крови еще бродил адреналин — странное сочетание жуткой усталости и взбудораженности, которое бывает, пожалуй, если выпьешь слишком много кофе. Но в этом хаосе, кошмаре и бреду он сконцентрировался совершенно не на том, на чем стоило бы. Он хотел просто вновь ощутить тело Лань Сиченя близко-близко — так, как это случилось в драке, так… как это случилось много лет назад. И так — как это случилось в кафе во время покушения, но именно там командир Цзян не брал чужое и не причинял боль, он не был мудаком, он превратился в героя, сильного, мощного, способного на все… Способного защитить эту свою Белоснежку. Ювелир отложил книгу и закинул руки за голову. — Что ты там стоишь и молчишь? Чендлер подошел ближе, посомневался, потом сел на пол рядом с ним. — Ты просил не гнать тебя, но взял свои слова назад… — Чендлер, я… отличаюсь исключительной непоследовательностью в своих решениях, — Лань Сичень едва заметно улыбнулся. — И я вновь беру назад… какие-то неправильные слова. Командир Цзян расценил это как приглашение. Ну, будем честны — с чего этот псих навязался ему на голову? Почему просидел здесь так долго? Что за бред про «не хочу, чтобы он смотрел на меня с жалостью»? Когда любят — плевать хотели не только на то впечатление, которое производят на селфи, но на время и пространство; когда любят — хоть с того света вернутся, чтобы быть со своим человеком. А здесь всего-то нужно было купить билет на самолет. — Так отплати за ветреность — не отталкивай меня. Чендлер сжал в руках его запястья, наклонившись, и Лань Сичень действительно не оттолкнул его — это было физически невозможно; но ничего и не сказал, никак не воспротивился. Командир Цзян понял, что ему позволяют действовать дальше. Он навис над Белоснежкой, все так же прижимая его руки к полу, наклонился ниже, осторожно коснулся губами кончика носа. Это ощущение — хрупкое тело под его весом. Чендлер боялся причинить ему неудобство и в то же время хотел навалиться всей массой, вжать в ковер, не дать пошевелиться… и… Лань Сичень широко распахнул свои бездонные черные глаза, но в них не было ни страха, ни тревоги — только ожидание. «Ночь, в которую ты бежишь…» Да, эта ночь — темная, как его глаза, холодная, как его невероятные пальцы. Лань Сичень, проклятое сокровище, переходящее от одного безумца к другому, выкованное в огне семейной тирании и сумасшествия, Лань Сичень со всеми его странными идеями — плевать, что он там вертит в своей голове! — в тысячу раз важнее его тихий судорожный вздох, галопирующий ритм его сердца; Лань Сичень, способный, как и положено проклятым сокровищам, пробуждать в людях самое темное, самое худшее, самое страшное… Пусть он останется, пожалуйста, кому молиться, чтобы он остался?! Полынский — хотя и врет, что порвал с церковью — молится своему православному богу. Есть ли бог у китайских демонов-пауков? Пусть он останется по своей воле, без автоматчиков по периметру, без кодовых замков, без преград, пусть сохранит за собой право уйти в любую секунду, но… в любую секунду будет выбирать остаться. — Сколько стоил этот прекрасный нос? — Ну, много. — Хочешь компенсацию? — командир Цзян провел языком по идеально ровной спинке носа, вверх, до наметившейся складки между бровей. — Нет, — Белоснежка покорно опустил свои густые черные ресницы. — Компенсацию… не хочу… — Ты спрашивал, что между нами? — Я уже понял… Чендлер ухмыльнулся и прикоснулся губами к его губам — так, как не целуют, а скорее обнимают, мягко, тепло, боясь выдать отвратительно острое желание впиться в них до крови, и…

***

— Чендлер, ты чего? — Лань Сичень настороженно выглянул из-за книги, которую читал, лежа на полу и болтая ногой. — Ты чего там стоишь и молчишь? — А?.. Не спал ни минуты, торможу, — командир Цзян отогнал беспомощные фантазии подальше; хорошо хоть, сил на физиологические реакции у него попросту нет, а то выйдет неудобно. — Ну прогони ты собаку с дивана, тряпка, что ты выпендриваешься? — Да мне и тут нравится.