Пластиковые пионы

Пахло пылью и благовониями. На встрече кланов собрались все — а значит, рано или поздно, эти крысы и сплетники заметят их отсутствие. На такой случай у Верховного Заклинателя заготовлено множество объяснений и оправданий — от внезапного нападения демонов до необходимости очень срочно обсудить с Лань Сиченем недавно найденный, скажем… древний веер со странной аурой. Власть вытаскивает тебя за шкирку под всеобщие взгляды, вечно ищущие в тебе изъян, а тут и искать не надо: сын шлюхи. И многое, многое другое. И это убедительные речи для старейшин — не для жены. От женщины, в конечном итоге, можно скрыть любые свои прегрешения, любые свои преступления, кроме измены. — У нас нет ни одной лишней секунды, нас хватятся, — Цзинь Гуанъяо приподнимался на цыпочках, усеивая легкими, многообещающими поцелуями шею и лицо главы ордена Лань. — Давай… не будем тратить время зря. Он прижал Лань Сиченя к резному шкафу в одной из секретных комнат Башни Кои, пытаясь вспомнить, не хранятся ли за деревянными узорчатыми створками темные артефакты. Еще не хватало, чтобы их поспешные ласки… обнажили не только их тела, но и мрачные секреты. Нет, у Лань Сиченя только один секрет — страсть к Цзинь Гуанъяо. А вот у него самого… Только теперь Яо обнаружил, что его не целуют в ответ, и эти руки стискивают его не в порыве внезапной страсти — а так, будто бы армия живых мертвецов явилась, чтобы разлучить их навсегда. — Что с тобой? — Я не могу, это так несправедливо… — Сичень сжимал его в объятиях до боли, но Яо не смел даже пошевелиться, пораженный глубиной его горя, звучащего в голосе. — Почему мы, главы орденов, вынуждены ютиться по углам? Почему мы никогда не позволим себе любить друг друга открыто, нет — почему нам этого не позволят? Я желаю тебя душой, телом, разумом, но не от случая к случаю, не с опаской, не впопыхах… Я хочу того, что бывает между влюблёнными, между супругами — делить с тобой и трапезу, и постель, желать тебе спокойных снов, обсуждать повседневные заботы, расчесывать тебе волосы… — Мы так не можем, — прошептал Яо, едва касаясь губами его плеча через ткань. — Но я нанесу визит в Облачные глубины и… — Но мне нужен каждый, каждый день с тобой! — отчаяние главы ордена Лань не знало пределов. Яо взял его безупречное, прекрасное лицо в свои теплые ладони, потянулся к нему, коснулся губами мокрой дорожки на щеке, узнал на вкус его слезы — соленые… как и у всех людей. Разве могут быть его слезы такими же горьковато-солеными на вкус, как у простых смертных, когда он сам — воплощение всех совершенств? — Прости меня, я не могу дать тебе большего. Может быть, когда-нибудь, в цикле перерождений, мы снова… Яо осекся. Это звучало ужасно, чудовищно, жестоко. Обещать ему несбыточное? Он ведь свят и чист во всем, даже в их тайнах. Как они встретятся? Яо, быть может, не суждено быть и бабочкой-однодневкой, которой посчастливилось бы задеть крылом его щеку, не доведется стать деревом, в тени которого он отдохнёт, да дождевым червем у него на дороге — если бы!.. Тайны… Видел ли хоть кто-то на всем свете его слезы, слезы этого благородного и непорочного человека? И теперь Яо знал, что между ними протянулись не только нити поцелуев украдкой, взглядов сквозь толпу, едва заметного касания, а если выпадет счастливый день — бешеного пульса, капель семени на рукаве, следа зубов, скрытого под одеждой. Это были и нити горя, нити НЕВОЗМОЖНОГО, невероятного, оставшегося лишь в смутных, призрачных мечтаниях. Эти нити однажды будут разрублены острым лезвием, и Мэн Яо — нет, увы, Цзинь Гуанъяо, Верховный Заклинатель, предатель, убийца, а не маленький лисенок-искуситель! — молил небеса, чтобы Лань Сиченя задело лишь по касательной. Вся боль должна достаться только Яо, вся боль. — И правда, у нас мало времени, — произнес Лань Сичень, покорно откидывая назад голову и подставляя шею его поцелуям; Яо залюбовался и этой прекрасной шеей, и резкой линией подбородка, и ключицами в распахнутом вороте. — Это ты прости меня, я не вправе тратить его на пустые разговоры. — Нет, — сказал Яо. — Мы потратим его так, как ты хочешь. Расчеши мне волосы. Он снял ушамао и аккуратно поставил на небольшой столик с инкрустацией черного дерева. — Но чем… «Ну конечно, стоило подарить тебе разукрашенный гребень», — грустно подумал Яо. Пусть они оба мужчины… пусть им нельзя… — Просто разбери руками пряди, — он потянул главу ордена Лань на пол. Они сели, не заботясь о чистоте одежд, Яо — спиной к нему, мучительно ожидая, когда холодные, подрагивающие пальцы притронутся к его затылку, макушке… Ему нравилось, когда кто-то расчесывает ему волосы… когда-то нравилось. Много лет никто этого не делал. Слугам он не позволял, слишком уж личное. Однако Лань Сичень не ограничился тем, что просто перебирал его волосы. Он наматывал на пальцы тёмные пряди, целовал их, постепенно, поднимаясь от кончиков выше, принялся осторожно, как бы невзначай ласкать спину, плечи — хоть слои одежд скрадывали ощущения… Яо закрыл глаза, отдаваясь этой нежности и гадая, как скоро его страстный господин Лань отбросит тоску по маленьким трогательным жестам и начнёт вытряхивать его из шелков, расшитых золотыми пионами. Но он поступил иначе и вдруг прижал Яо к себе снова, очень крепко, уткнулся лицом ему в плечо. — Давай сбежим, — прошептал Лань Сичень почти беззвучно. — Прошу тебя, умоляю, давай оставим все и сбежим! Будем тихо жить в домике в лесу, но вместе! — Как же ты будешь жить в домике в лесу, ты даже одежду стирать не умеешь, — прошептал Яо. — Я пошутил, прости. Никуда мы не сбежим. — Я не могу так больше. — Можешь, — Яо подался к нему еще ближе, и теперь между ними нельзя было просунуть и остро заточенный клинок. — Лань-гэгэ, ты можешь все на свете… Но тот самый человек, который виновен, виновен, виновен во всем тысячу раз, — сам боялся разрыдаться. Он многое повидал в жизни, он через многое прошел, но ничего страшнее не было тех слов, которые он говорил своему любимому. «Никуда мы не сбежим». История неумолимо стремилась к кульминации, руки главы ордена Лань — под золотые шелка. Яо развернулся, толкнул его на пол, навис сверху, обрушив на Лань Сиченя водопад своих волос, а только затем — поцелуев. Бесконечные слои ткани, роскошная вышивка, подвески у пояса, гребни, кольца на их пальцах, серьги в их ушах — все это было лишним, все это мешало — как мешало теперь им обоим их положение, их власть, их настоящее и прошлое. Лань Сичень целовал его сквозь слезы, которые все текли и текли из глаз к вискам, и Яо узким лисьим язычком слизывал их, как умирающий от жажды. Он и умирал от жажды. Оба они. — Давай, я… — Цзинь Гуанъяо спустился ниже, распахивая на нем одежды и распуская завязки. — Пусть… тебе будет хорошо. Лань Сичень промолчал, а затем ответом стало его сбивчивое дыхание и дрожащая рука на затылке Яо. — А ты… — прошептал он, когда судорога страсти оставила его тело. — Мы не успеем, — Верховный Заклинатель беспечно вытер рот рукавом, несмело поднялся и тут же вновь, уже прощальным движением, прижался к его груди. — Я приведу тебя в порядок, встань. Тебя будто демоны терзали все это время. — Демон, — бледно улыбнулся глава ордена Лань, наотрез отказываясь его отпускать. — Ты демон. — Верно. И под учтивыми пальцами Цзинь Гуанъяо — нет, А-Яо, нежного, бережного, ласкового — из тайного любовника Верховного Заклинателя он, встревоженный, заплаканный, готовый прямо сейчас сбежать со своим демоном-лисицей в любую глушь, только бы остаться вдвоем, вновь превратился в образец всех человеческих достоинств. А слезы теперь текли по вискам Мэн Яо, который, еще толком не проснувшись, ругал, на чем свет стоит, этого дурака, которым был во сне. — Ну это же надо, — проворчал он, швыркая носом. — Нет, это же надо!.. Я бы за ним в ад спустился и вернулся обратно, если б он позвал меня, а не в домик в лесу!.. Ты вообще нормальный там, в своем древнем Китае?! Часы на экране смартфона показывали половину одиннадцатого утра. Яо пропустил все будильники и выключил очередной. Настроение у него было отвратительное. — Ну и не пойду никуда, — агрессивно сказал он числам «10» и «30», переворачиваясь на другой бок и пытаясь изо всех сил сохранить то ощущение, что настигло его во сне — тесные объятия Лань Сиченя, его горячее дыхание возле уха, вкус… всего… что было позволено попробовать на вкус. У него появилась дурная привычка опаздывать в офис потому, что все утро он утопал в фантазиях о пробуждении рядом с Лань Сиченем, представлял, как обвивает его всеми конечностями и использует рот не для пожелания доброго утра, а… ну, тоже по назначению. Что-то игривое Мэн Яо своему ювелиру по этому поводу даже написал и получил в ответ дежурное «сердечко». Но не написал главного: «Я тоскую по тебе так, что теряю смысл в рассветах, которые встречаю без тебя; я тоскую по тебе так, что, кажется, я лишился какой-то части тела, и рана не заживает; я тоскую по тебе так, что каждое твое «подожди», «пока не время» или «еще немного» превращается для меня в «никогда», а «никогда» я вынести не в состоянии; я тоскую по тебе так, что сросся бы с твоей футболкой, оклеил бы стены твоими фотографиями, продавал бы только твои украшения… нет, НОСИЛ бы только твои украшения, только твою футболку и твои украшения; я тоскую по тебе так, что не могу сказать тебе этого, потому что ты поймешь, что мне больно, и решишь, что по твоей вине, а вина здесь лишь моя; это я, я, я влюбился в тебя, как никто и никогда в этом мире, во всех мирах, за все времена; я тоскую по тебе так, что с этим нужно идти к специалистам, но я не хочу, потому что я не чувствовал ничего и никогда так ярко, так остро, так мучительно и так ВЕЛИКОЛЕПНО, как любовь к тебе и тоску по тебе». Наверное, во сне его слова произносил Лань Сичень, а не тот, непутевый, в золотом и… в шапке такой нелепой. Заглянув в мессенджер, где накануне прислал своему ювелиру несколько фотографий в летних панамах — мол, выбери, какая мне больше к лицу — Яо прочитал: «Я не знаю, я вижу только тебя, а ты всегда прекрасен». — Вот умеет же, — настроение ворчать его не покинуло, но адресатом его ворчания теперь был потолок. — А я сразу превращаюсь в сентиментальную лужу. «Я ездил на гору Мэйхуа, но там все отцвело, я опоздал. В следующий раз съездим туда вместе, хорошо? Я хочу показать тебе океан цветущих деревьев». — Я тебя сожру при встрече, блин, безо всяких деревьев, — буркнул Яо. — Я до следующей весны ждать не буду. Впрочем, он еще не догадывался, что окажется на исторической родине очень скоро и вовсе не ради воркшопа и защиты дипломов, о которых переписывался с руководством Института изящных искусств Шанхайского университета.