Пластиковые пионы

Девушка из столовой ждала его на выходе из общежития, и Полынский обречённо подумал, что ему придётся сочинять очень вежливый, очень бережный отказ. Полчаса назад, возвращаясь с пробежки, он наткнулся на нее в дверях и сбивчиво поздоровался, снова забыв посмотреть на бейдж, а теперь на ее плечи был наброшен голубой свитер, закрывающий карточку рукавом. Да как же тебя зовут?! — Возьми-ка, — она протянула ему ланчбокс, не поднимая глаз. — А то хозяин тебе опять не даст перерыв на обед. — Спасибо, я… — её доводы, конечно, были рациональны, у господина Ланя не расслабишься, но еда — это серьезно. Сама ситуация предполагала, что принять заботу — значит, принять ухаживание, а он не мог себе позволить завести интрижку. И не знал, почему не может. У этой крошки было все: ямочки на щеках, карие глаза, большие, обволакивающие, опушенные невероятно густыми и длинными ресницами, мягко обрисованная униформой фигура, ладная, вся какая-то округлая, как у фарфоровой статуэтки. Вся эта девушка, от забранных в пучок волос на макушке до аккуратненьких белых кед и была буквально воплощением слова «девушка». Однако в воспоминаниях Полынского полыхнула выжженными белыми кудрями Янли. Ни с того ни с сего, как грозный призрак, не позволяющий и смотреть на других женщин, застилающий глаза свирепым сиянием. Тогда, в Иране, они встретились, разыгрывая богатенькую дамочку и таксиста — любимый прием у «Красных пауков». Никто не запоминает таксистов, а у Янли десятки неузнаваемых лиц. Она была одета в длинное шелковое платье, голова покрыта чем-то струящимся и узорчатым, а ярко-розовые остроносые туфли с крупными пряжками явно причиняли ей большие неудобства; от жары немного потекла тушь, но в остальном Янли выглядела безупречно — женщина при деньгах и при муже. Павлин в это время где-то репетировал, она в сопровождении охраны (Гробовщик в солнцезащитных очках делал такое зверское лицо, что Полынского разбирал истерический смех) болталась по Исфахану. И вот эта женщина в шелках, локонах, бриллиантах, ароматах пачули и роз в салоне автомобиля сдернула с головы шарф и сказала что-то вроде «как меня достала сраная жара», превратившись на десять минут из обожаемой супруги знаменитого оперного певца в злую девчонку, которая раздраженно швыряет в стену ранец и запирается в комнате, заткнув уши наушниками и прибавив громкость до невыносимости. Что угодно, что угодно в Янли приводило Полынского в исступленный восторг, но такая резкая перемена особенно остро задела его за живое. Однако, обсудив планы, они расстались — и он увидел, как его пацанка из генеральской семьи превратилась вновь в ослепительную красавицу, знающую пятьдесят способов элегантно выйти из машины и не наступить на длинный подол. В той, что стояла перед ним, женственность была явлением однозначным, абсолютным, целостным. Никаких качелей от роскошной пантеры до уличного котенка и обратно. Но, может быть, это и правильно. Быть Паучьей Принцессой может быть только Паучья Принцесса. Или… или… могла. — Бери, я старалась, — девушка тем временем нежно улыбнулась ему и теперь уже посмотрела прямо в лицо, как-то вопросительно и немного заискивающе. — Там рис с курицей, ничего особенного, но… Полынь тут же сдался и даже на секунду допустил мысль, что ужасно приятно брать из теплых рук коробочку с обедом, приготовленным специально для него. — Это манипуляция, — заметил он, бережно забирая ланчбокс. — И вот чем мне тебе ответить? А еще приятно смущаться под лучистым взглядом карих глаз, как будто ты не тридцатишестилетний киллер, а простой охранник, помоложе, посвежее, запавший на работницу столовой. И, наверное, приятно, когда тебя на прощание чмокают пухлыми губами в свежевыбритую щеку… и желают хорошего дня. Но это — для того, простого охранника. Помоложе. — Просто постарайся не падать в обмороки от голода и усталости. Он пообещал, что не будет.

***

Полынский решил — или решил решить — что утро началось неплохо, поэтому хозяин «Дома Отшельника» почти не вызывал у него раздражения. Господин Лань выглядел бодрее обычного, что, кажется, случается у тяжелых больных и одаряет близких ложными надеждами на чудесное выздоровление — или, наоборот, отнимает веру в скорый конец страданий. Он даже приоделся в приличный чёрный костюм вместо своих сложносочиненных лохмотьев. Однако самый край манжета светло-серой рубашки был слегка запачкан кровью. Полынский вздохнул. Как бы то ни было, старик будил в нем сочувствие — может быть, потому, что собственный его отец умер, не дожив до сорока лет. Захлебнулся рвотными массами после очередной пьянки. Полынь никогда не думал о том, сумели бы они, останься отец в живых, наладить отношения спустя столько лет. Здравствуй, папа, я убийца, как ты и хотел. Ты же готовил меня к войне — ремеслу настоящих мужчин. Убивал я не на поле боя, но по приказу, чем я не солдат? — Ты успел отдохнуть? — спросил его господин Лань, глядя снизу вверх. Он сидел в своём старом кресле, закинув ногу на ногу — позирующий для жуткой гравюры живой скелет, обряженный в похоронный костюм и лакированные ботинки; на тощем запястье болтались часы. Полынский знал, что они не ходят, что они остановились ровно на том часе и той минуте, когда погибла жена писателя. Впрочем, это господин Лань, наверное, присочинил. Полынь не понимал, да и не особенно к этому стремился, где в бесконечной болтовне этого человека правда, а где ложь. Он рассказывал одни и те же истории по-разному, видимо, забывая, в какой же версии событий хотел убедить себя и собеседника. Ну и черт с ним. Он почти труп. На его столе в вазе стояли какие-то засохшие ветки, добавлявшие мрачности и без того потустороннему образу. Когда Полынь был здесь в прошлый раз, ни вазы, ни веток здесь не было. Наверное, у писателя… ветвистый период. — Спасибо за еду и за пирожные, — вежливо ответил Полынский. Вернее, не ответил. — Мне кто-то сказал, что ты любишь сладкое. — Это странно для мужчины, правда? Господин Лань пожал плечами. — Нет, просто в этом обычно не признаются. Но ты странный парень. Ты как будто никому и никогда не врёшь. — Вру, как и все. — Помоги мне встать. Господин Лань, опираясь одной рукой на предплечье «личного ассистента», а второй указывая путь, привёл его к одной из вечно закрытых комнат. Там он попросил Полынского открыть дверь — она была не заперта, но поддалась с некоторым трудом. Внутри оказалось неожиданно светло. Лучи солнца, проникая сквозь муслиновые шторы, высвечивали кружащиеся в воздухе пылинки. Плотные занавески повесить никто не догадался — отличное место для страдающих бессонницей, ничего не скажешь. Полынский выглянул в ближайшее окно — оттуда открывался прекрасный вид на горы. Мебель, не в пример обстановке библиотеки и спальни хозяина, стояла простая и светлая. Кровать, на которой никто никогда не спал. Пустые стеллажи. Письменный стол, над которым висит репродукция «Галопирующего коня» Сюй Бэйхуна («Это насколько надо не иметь фантазии, чтобы ее повесить?» — подумал Полынский). Небольшой коврик с геометрическим узором, брошенный на пол будто бы случайно — не под стол, не у постели. Не комната, а так, заготовка. Даже номера в дешевых гостиницах выглядят более обжитыми. — Ты можешь не тратить время на дорогу и жить в нормальных условиях, — сказал он. — Эти комнаты были предназначены для моих сыновей. В них все равно никто жить не будет. Господин Лань потянул его вперед, Полынский споткнулся, и они вдвоём чуть не упали. Обретя равновесие, он хмыкнул: — Вы серьёзно? Вместо нормального режима работы вы мне предлагаете жить в комнате Лань Сиченя? Я люблю его жену, я работаю у его отца, я был его… — тут он осекся, решив, что упоминать о юношеском сексе в туалете клуба излишне. — И мне ещё комната с его плеча достанется? А как насчёт объедков с его стола? Писатель задумчиво посмотрел на него и спросил: — Это неуместно? — Это… — Полынь пытался подобрать верное слово. — Это НЕПРАВИЛЬНО. Меня устраивает комната в общежитии. Мне просто нужен адекватный график, а не семь суточных смен подряд. — Хорошо. — Хорошо, но.? — продолжил Полынский, подозревая, что простым согласием этот прощелыга не ограничится. — Но у тебя появятся ещё кое-какие обязанности. Во-первых, ты обязан отвечать на любой мой вопрос, честно и открыто. Во-вторых, в выходные ты прочтёшь мою книгу и скажешь, что о ней думаешь. — Считаете, я пойму её лучше, чем Нобелевский комитет? — Я хочу знать, как её понимают простые люди. Она плохо продаётся. Я самый невостребованный нобелевский лауреат за всю историю премии. Я хочу… кхе-кхе… понять, что я сделал не так. — И тогда у меня будет график два на два? — уточнил Полынский. — Почему ты влюбился в Цзян Янли? — вдруг спросил господин Лань; игра началась — впрочем, он и без того любил задавать нескромные вопросы в самый неподходящий момент, а тут хоть выгода будет от его болезненного любопытства. — Она же не особенно красива, и характер у неё отвратительный. Почему? Почему??? Полынский мог бы сказать многое — тем более, что размышлял об этом еще утром. Потому что она не особенно красива, и характер у нее отвратительный; потому что никто не знает, какова она на самом деле, но он, быть может, пару раз заглянул за темную завесу, сотканную из тысяч ложных личин; потому что она, чьей душе суждено было сгореть еще в детстве со всеми страстями и привязанностями, так упорно и так отчаянно любила того, кто ее не любил; потому что она — она. Потому что у вопроса «почему ты в нее влюбился» не может быть ответа, если ты по-настоящему влюблен. — А почему вы влюбились в вашу жену? — огрызнулся он, тут же забыв о договоре. — Потому что она была самой прекрасной драгоценностью на свете, это очевидно, — писатель посмотрел на него с выражением лица вроде «ты дурак, что ли». — Кто не хотел бы ею обладать? С девочкой Цзян, полагаю… все сложнее. Ты интересный мужчина, любая была бы счастлива… — Я не хочу любую, господин Лань. Я хочу сильную женщину с твёрдым характером, не похожую на кукольных красавиц, которые ведут себя, как подростки, лишь бы никто не заподозрил, что у них есть мозги. — И тебе не хочется чувствовать себя сильным рядом с женщиной? Эти Паучихи губят все живое вокруг себя. Ни один мужик такое не выдержит. — Мне не нужно искать для себя выгоду в чужих слабостях. Я не хочу никого использовать. Если я буду достоин такой женщины, как госпожа Лань, значит, я не полное дерьмо. Полынский произнес это так быстро и с таким неожиданным жаром, словно готовился к разговору всю жизнь, но, в общем-то, он вправду иногда пытался объяснить свое влечение к Янли и не находил иного ответа. Писатель отпустил его руку и прислонился к дверному косяку. Помолчав, он ответил без выражения: — Никогда не смотрел на это с такого ракурса. — Пойдемте обратно, — подсказал Полынский, которого в безликой светлой комнате жуть брала, как в морге; резать людей бензопилой в гараже на берегу Сунгари и то было поприятнее. — Я найду вам книгу почитать. — Подбери по своему вкусу. Или возьми… возьми первую попавшуюся. Я все равно уже не помню, что в них написано. Полынский наугад вытащил «Гамлета» и про себя усмехнулся, что «тень отца» будет читать пьесу со своим участием. — Почему твои глаза не подходят твоему лицу? — спросил господин Лань через два часа гробовой тишины. — Чего?! А, у меня блефаропластика, нужно было немного отличаться от себя прежнего. — По службе? — Ага. Писатель протянул что-то вроде «интересно» и больше не издавал никаких звуков, кроме чудовищного кашля, хрипов и коротких, отрывистых приказов.

***

Спустя два дня в руках Полынского оказалась книга в серой обложке с изображением женского силуэта. Название ему ни о чем не говорило, имя автора тоже — книга вышла под псевдонимом. На титульном листе английская версия названия была зачеркнута и выше написано на китайском — «Три тысячи правил». Полынь почему-то заранее решил, что книга отчаянно скучная. Господин Лань — страшный зануда, сноб и эгоист, и это Полынский еще делал скидку на его тяжёлое состояние. Вокруг старика веяло затхлым не потому, что его собственные лёгкие разлагались, а дыхание пахло смертью; просто даже безликие светлые комнаты сыновей мрачнели, когда он входил, а лучи солнца, проникая в окно библиотеки, словно тускнели или вообще разворачивались и летели обратно сквозь холодный космос, лишь бы подальше от ланьского упыря. Полынский часто думал, что старость и болезни высвечивают в людях основное, главное. Интересно, каким он сам станет в преклонные годы? И доживёт ли вообще? Итак, устроившись на жёсткой постели, Полынский углубился в пространное описание концертного зала, чарующего облика пианистки и звуков, извлекаемых её проворными пальцами. На пятой странице он устал и заглянул в середину книги, чтобы узнать, когда начнётся хоть какой-то сюжет. Неудивительно, что людям не нравится то, что он написал — только высоколобым эстетам, которым слог важнее содержания; а литература не должна истязать людей. Несоответствие той пошлой красивости, что утомила его вначале, и события, описанного на случайной странице, поразило его. — Да как до этого дошло? — проворчал Полынь. В дверь постучали. Вставать ему не хотелось, и он крикнул — открыто! — а потом уже суетливо вскочил, потому что вновь пришла девушка из столовой. Она принесла ему чай и тосты. — Ох, извини, я тебя не ждал. Спасибо за обед. — Я пришла сказать, что могу готовить для тебя каждый раз. И побольше, а то у тебя смены долгие, а то, что возят для персонала — честно говоря, помои. Он приготовился к чему-то вроде смертельного выстрела, призванного разбить вдребезги едва наметившуюся между ними связь. Ну всё. Сейчас будет неловкое объяснение, она обидится, расстроится, больше никакой курицы с рисом, а было вкусно. — Я очень тебе благодарен, но, слушай… наверное, мы друг друга неправильно понимаем. Если ты ждёшь от меня каких-то… а, черт… каких-то ответных шагов… — Ой, решил, что я с тобой флиртую? — она улыбнулась. На её щеках расцвел нежный румянец, и Полынский залюбовался, что не помешало ему мямлить дурацкое: — Я… э-э-э… я, с одной стороны, даже как-то надеялся… но все равно… не мог бы… — А говорят, тебе кто-то разбил сердце. — Это кто говорит?! — Это все говорят. Так что… я не претендую и не навязываюсь, не думай. Просто я… мне почему-то захотелось о тебе позаботиться. Если тебе это неприятно… Полынь как обухом по голове ударили. Заботиться?! Совершенно посторонняя молодая женщина почему-то решила о нем заботиться? О нем, здоровом мужике с боевым — ладно, с… убийственным… — опытом? — Мне очень приятно, — заверил он ее. — Ты чудесная, а я… до моих лет в нашем деле немногие доживают. Конечно, я польщён. Но я не могу… правда, не могу… то есть я вообще-то могу чем-то тебе ответить за заботу и… Он совершенно перестал понимать, как ему нужно поступить и что ответить. — Сводишь меня в кино, когда у нас совпадут выходные, — девушка рассмеялась, тихий румянец не сходил с ее милого лица. — Я посчитала, это случится через триста лет. — Я бы сводил тебя в кино пораньше, — горячо заверил он, сомневаясь в своей искренности. — Хорошо, — она очень серьёзно кивнула. — И твой долг будет погашен. Он опять не узнал, как её зовут. Но после этого разговора читать вязкий, липкий, холодный, как остывшая каша, роман господина Ланя ему уже не хотелось. — Ну не интеллектуал я, не интеллектуал, — ядовито сказал он в раскрытую книгу, будто она в чем-то упрекала его. Полынь немного, исключительно из вежливости, пофантазировал о своей вечерней гостье. Но она казалась ему слишком хорошей и правильной, ему не хватало драмы, хотя он изо всех сил пытался сосредоточиться на её мягкой груди и крутых бёдрах. Ну красивая же девчонка, что ж такое!.. Плюнув на это дело, он привычно рухнул в навязчивые фантазии о Паучьей Принцессе, невоплотимые в реальности. И в голове Полынского она седлала его на заднем сиденье автомобиля, роняя ему на лицо и грудь обесцвеченные локоны, пахшие бальзамом для волос, приближая накрашенные губы к его губам для поцелуя только затем, чтобы обмануть и отпрянуть за мгновение до. Наверное, их арестовала бы иранская полиция нравов. А потом, когда фантазии ему были уже не нужны, Полынь, как бывалый боец, решил использовать свободное время с пользой и уснул.