Пластиковые пионы

Он сжал её запястье так, что ещё немного — и причинил бы боль. Но мгновение — и хватка ослабла, его теплые пальцы коснулись её раскрытой ладони, а это было то же самое, что держаться за руки — жест невинный, дружеский, будто бы самой сути секса противоположный. — Не тяжело? — прошептал он ей на ухо, отвлекшись от долгих, но аккуратных поцелуев в шею, в ямки ключиц, за ухом, куда угодно, только не в губы. — Ты привыкла быть сверху. — Расслабься, — ответила она так же тихо, будто громким голосом могла бы спугнуть то странное настроение, которое охватило его сегодня. — Все хорошо. Они, сменив привычную позицию, стали по-подростковому неловки. Он неудобно опирался на локти, его мышцы ощущались под футболкой напряженными, бугристыми, ее пьянила его сила. На ней было чёрное платье, узкое, длинное, с тонкими бретелями и высоким разрезом, и разрезом этим грех было не воспользоваться. Но ей хотелось, чтобы этот мужчина, столько лет проведший под её неусыпным контролем, так хорошо ей известный, так давно ей понятный — побыл ещё немного тем, другим, способным в порыве страсти прижать её к жёсткому дивану тридцатых годов, подлинный Бройер, наследие Баухауса. Ей хотелось обессиленно гладить его затылок, спину, ненавязчиво касаться ягодиц, ласкать, как большого гладкого кота, пока он усердствует, добиваясь её удовольствия и изо всех сил отдаляя собственное. От его кожи пахло чистотой, но от футболки немного — потом; эта еле заметная соленая нотка почему-то её умиляла. — Снимай! — все же скомандовала она и сама стянула с него эту несчастную фиолетовую тряпку, удержавшись от соблазна бросить ее себе на лицо, зато немедленно подалась под ним ниже и прижалась губами к мускулистой груди. Как он хорош! А ведь судьба могла подсунуть её под какого-нибудь несчастного офисного клерка, сутулого и с намечающимся брюшком. Правда, ещё судьба в лице Паучихи могла её пристрелить восемнадцать лет назад. Чудо, что они понравились друг другу — мать и любовница этого роскошного мужчины. Она жаждала, чтобы он опирался на неё, вжал всей своей массой в диван, не позволяя пошевелиться. В этом, наверное, могла быть доля насилия, доля мужского доминирования, но не между ними; его тело источало жар, и она лежала под ним, как июльским полднем под горячим солнцем. И она знала, что он никогда не совершил бы ничего, что могло повредить ей или напугать, только не понимала, от симпатии или равнодушия проистекает его бережность. Разбитая губа Лань Сиченя, о которой ей, разумеется, донесли, была свидетельством тёмного желания, перебродившего в крови за годы; ей не светит эта страсть, но не достанется и ужас. Но она мечтала получить нечто большее, чем любовь. А пока они ласкали друг друга, целовали друг друга, его пальцы трогали ее всюду, и всюду его пальцам радовалось ее тело. Его бедро оказалось между её ног, плотнее, ещё ближе; собственным же бедром она ощущала рост его возбуждения, вампирически питавшегося исключительно её влечением. Он, конечно, собрался опуститься на пол, преодолеть преграду подола и белья, пустить в ход язык, поскольку, по его представлениям, это был наилучший способ обеспечить женщине оргазм. Традиционная схема. Она хотела не оргазм, а его. — Нет, побудь пока… так, — попросила она, сама не зная, что включает в себя это «так». — Мы докатились до миссионерской позы? Что ж, в наши годы… — улыбнулся он. Она подумала, что, действительно, на сей раз нуждалась в этом — лёжа на спине, откинув голову назад, обнимая ногами его бедра просто принять его в себя, как принимала ЕГО со всеми его драмами и тревогами. Его шестнадцатилетнего, с детским хвастовством и затуманенным алкоголем взглядом, его двадцатилетнего, с телом мужчины и наивностью мальчика, его тридцатилетнего — с морщинками и синяками под глазами от вечного недосыпа. Но теперь он был на краю бездны, где она не успеет схватить его за руку. Он стремился к боли, которую она не в силах усмирить, к печали, которую утолить не могло ни её тело, ни её разум. Она не могла дать ему совет, не могла предостеречь, не могла встать за его спиной или, наоборот, заслонить грудью от грядущей беды. Он был влюблен и отрицал это. Нельзя спасти того, кто не признал, что тонет. И поэтому она хотела ощущать его, вобрать его в себя, стать для него основанием, твёрдой почвой. Но не могла этого сказать. Он все же добрался до её обнажённых бёдер, лаская их с внутренней стороны, отодвинул тонкое чёрное кружево, нежно, но все усиливая темп и давление… она подобрала глагол — обработал. Обработал клитор, черт возьми! Он действовал рукой безупречно с технической точки зрения, и она, бросая лёгкие поцелуи на его щеки и уголки шуб, дышала все глубже и чаще, закрывала глаза, отдаваясь ощущениям, считала свой учащенный пульс — кровь пульсировала в ушах, считала его пульс — атлетически ровный, хоть под его спортивными штанами и ощущалась отчетливая эрекция. Она дотянулась до его члена, настойчиво и требовательно обхватила — но через ткань. — Национальное сокровище КНР, как-никак, — хмыкнул он. — Ты давай не церемонься. — Войди в меня, — попросила она. — Ой, у меня ж презервативы в ящике стола. — Не отвлекайся, давай так. Ещё одно «так». — Ты осознаешь риски? «Я хочу того, что ты называешь рисками!» — чуть не закричала она. — Да. — Я беру последствия на себя. — Любые? — она лукаво улыбнулась; пришло время поторговаться вовсе не за оплату аборта. — Да, — твёрдо сказал он, но прежде, чем исполнить её просьбу, все же использовал пальцы и ещё долго ласкал ее, изнутри и снаружи. И когда он, наконец, позволил ее телу завладеть его членом, они кончили быстро и почти одновременно, к её огромному удовольствию и легкому разочарованию.

***

— А тебя, кажется, воодушевило покушение, — Ло Цинъян лукаво улыбнулась, приподнимаясь на локте. — Побудь со мной еще. — Зачем? — Чендлер медленно приводил себя в порядок, пока она валялась в его постели. — Ты, кажется, получила то, чего хотела. — Команданте, секс со мной — это не повинность. — Это компенсация морального ущерба. Входит в соцпакет агентов «Цзыдянь». — Ты всем его так компенсируешь? — промурлыкала она. — Только желающим. — А твои желания не важны? — Я мужик, я кончу даже с дыркой в стене, если мне это понадобится. А ты женщина. Ты заслуживаешь хорошего секса за свои труды. Ну, если ты все еще считаешь секс со мной хорошим. — Значит, я что-то вроде дырки в стене? Ло Цинъян это задело — не столько правдивой безжалостностью, сколько удручающим контрастом. Вот только сейчас они были близки, как никогда, и между ними была лишь собственная их кожа — они сливались воедино, они собирались идеальным паззлом, и на миг она поверила, что ценна, ценна по-особому, а тут… Ее голос дрогнул едва заметно, в углу рта наметилась почти невидимая складочка, но Чендлер, внимательный к людям — по-шпионски, не по-человечески — успел увидеть эту перемену прежде, чем Ло Цинъян вернула себе привычную сладкую полуулыбку и полный игривых демонов взгляд. Он видел ее расстроенной только пару раз — и однажды плачущей, когда Янли, еще беременная А-Лином, наговорила ей гадостей. Чендлер сомневался в том, что нужно учитывать тяжелое душевное состояние сестры, когда ее тянет оскорблять всех, кто попадется на пути; а уж подколоть так, что руки опускаются, а на глаза сами собой наворачиваются слезы, Янли умеет профессионально. Тогда Ло Цинъян едва ли не впервые обняла его просто так, ища утешения, и он привлек ее ближе, подставил свое крепкое плечо, положил ладонь на затылок, погладил по глянцевым волосам — эта видимость любви далась ему легко и просто, как рутинная, ежедневная задача, не вызывающая ни малейшего проблеска чувств. Совершенно не так он ощущал себя, обнимая Лань Сиченя быстро, лихорадочно, отчаянно — преступник, возжелавший чужое. — Блин, я дурак. Нет, конечно. Я не то собирался сказать. Ты… ну, мне важно, чтоб ты получала то, чего хочешь. — Я хочу, чтобы ты меня хотел, — с вымученным кокетством отозвалась доктор Ло. — Обмануть физиологию сложно, — он выразительно посмотрел вниз, намекая, собственно, на низ телесный. — Если только твоя физиология тебя не обманывает. — Я не понимаю тебя сегодня, — Чендлер вернулся в постель и снова лег рядом с Мянь-Мянь. — Но тебе нынче тоже непросто. Полежим… конечно, полежим вместе. Она недоверчиво подалась ближе к нему, осторожно положила голову на грудь, он обнял ее и прижал к себе, будто пытаясь согреть, хоть в действительности не мешало бы охладиться. Жарковато обниматься в такую погоду; их тела, липкие от пота, липли и друг к другу, но Чендлер чувствовал, что нужно сыграть роль до конца. Он подумал, что, если он будет достаточно усерден с Ло Цинъян, это усмирит ее ревнивые сомнения, а значит, и Паучиха успокоится. К тому же перед доктором Ло и выбор-то не стоит, на чьей стороне играть — Янли ее терпеть не могла. А периодические появления женщины — конкретной женщины — в постели командира Цзяна притушат мерзкие слухи о его отношениях со старшим племянником генерала Ланя. План, надежный, как… как новые ювелирные часики Graff Паучихи. Ло Цинъян не стала оставаться до утра, уехала в ночь, и командир Цзян за нее волновался. Он в последнее время все сильнее переживал, если она уезжала поздно или отправлялась на выходных танцевать в клуб. Это началось еще до покушения. Просто у Ло Цинъян была какая-то жизнь за пределами ЕГО жизни. Он никогда не был в ее квартире, никогда не видел ее танцующей, никогда не считал себя вправе спрашивать, как она проводит свободное время. И никогда не думал устанавливать за ней наблюдение. Нечто такое было в его отношениях с Ло Цинъян, безусловно, докладывавшей его матери о каждой мелочи, что он хотел сохранить человеческим, а не паучьим.

***

Запах крови мешался с запахом благовоний, и это было единственное, что Лань Сичень осознавал чётко и ясно. В то, что произошло сейчас, поверить он — о, где его доверчивость?! — не мог, но меч в его руках был лёгок и холоден, а струйка крови, стекавшая по острому подбородку человека перед ним — почти чёрной. Удивлённый и какой-то по-детски обиженный взгляд оленьих глаз через секунду наполнился горьким спокойствием. Тонкая рука умиротворяюще легла на лезвие, а вторая… а где… вторая… Движение навстречу, тело, скользящее по клинку — тело, которое прежде скользило лишь по золотым и голубым шелкам, когда они были вместе. Кто-то что-то говорил, тонкие окровавленные губы шевелились, но в голове у Лань Сиченя звучало только одно. ЧТО Я НАДЕЛАЛ ЧТО Я НАДЕЛАЛ ЧТО Я… ЧТО Я НАДЕЛАЛ?! Сильные руки выдернули его из душераздирающего кошмара, встряхнули и прижали к широкой тёплой груди. — Белоснежка, это был сон, слышишь, сон, тупой сон, ты в безопасности, ты в бункере под охраной, — зашептали ему в ухо голосом Чендлера. — Я… был… опасностью, — выдохнул Лань Сичень, пытаясь совладать с дрожью и бешеным сердцебиением. — А что… что ты делаешь в моей постели? — В какой такой постели?! — возмутился командир Цзян, скидывая с себя поскорее одеяло; чертов Сичень, придёшь посторожить его сон, полюбоваться на него тишком, а он-то сновидец ненадежный. — Ты так орал, будто тебя убивают! — Нет, там… я… — Лань Сичень потёр глаза. — Который час в Чикаго? Мне нужно позвонить Яо. — Хочешь водички? — Да вон же стакан, сам возьму, мне нужно позвонить… — Сообщение напиши. — Нет, я хочу услышать… что все в порядке. Командир Цзян с извращенным удовольствием обозвал его неврастеником и кинул в него телефоном. Голос Яо был хорошо слышен безо всякой прослушки, тем более, что Чендлер никуда уходить не собирался и невозмутимо сидел на краю кровати. Хорошо слышен, бодр и жизнерадостнен. Чтоб он сдох. Нет, серьёзно, он же придурок, вечно пялится в экран или рассматривает в витринных отражениях, какой он хорошенький — как девчонка, честное слово. Если эта девчонка не Янли, конечно. Он что, не может как-то поудачнее свалиться в яму?! — Да, милый, что-то случилось? — А-Яо, слушай, у тебя… все хорошо? — А, да, я обедаю как раз. Что-то не так? «Вот и подавись», — подумал командир Цзян. Почему-то сейчас он особенно сильно ненавидел Мэн Яо. И заодно всех, кому когда-либо звонили, задыхаясь от тревоги, потому что сон нехороший приснился, и всех, кого спрашивали — как твои дела, и всех, кого любили не по приказу, а по… любви. Ненависть к этим миллионам прежде мрачной тенью падала на Вэй Усяня и Лань Ванцзи, а Янли Чендлер слишком боялся для того, чтобы ненавидеть. Но теперь она вся, эта ненависть, сосредоточилась на маленьком американце в клетчатых пиджачках и узких брючках, и командир Цзян решил еще раз напомнить кое-кому кое-где, что этот кое-кто кое-что ему должен. Он, этот кое-кто, хитер и любит трепаться; судя по бойкому тону Мэн Яо, обещанный разговор ещё не состоялся. Чендлер уступит доводам доктора Ло. Он согласится со всеми требованиями подчиненных. Он примет во внимание позицию Паучихи. Он будет учитывать влияние Янли. Он все сделает так, как надо, как надо всем вокруг, но невозможно, совершенно невозможно принять тот факт, что Лань Сичень своими холодными длинными пальцами будет и дальше трогать какого-то западного пидораса. Пусть сколько угодно устраивают свои, ха-ха, последние китайские предупреждения. — П… прости, пожалуйста, мне просто приснился ужасный сон, и я… это… это так глупо! — Ой, у тебя же ночь! Почитать тебе сказку на ночь, чтобы никаких кошмаров? Чендлер подумал, что его сейчас вырвет от отвращения, и ушёл к себе. У него на кровати спала собака. Командир Цзян мстительно подумал, что хотя бы Керестани его любит, но она проснулась, отряхнулась, звонко гавкнула и сбежала.

***

— Я, честно говоря, тоже бесился от шашней Усяня и Ванцзи, — сказал Чендлер утром, подливая Лань Сиченю горячего чая. Тот потрясенно поднял глаза от смартфона и уронил в чашку пепел сигареты. Но надо же о чем-то беседовать по утрам. О покушении они не говорили, хотя Чендлер усилил меры безопасности и пару раз сказал при Лань Сичене, что снайпер — натуральный призрак, поскольку ни следов, ни свидетельств, ни смутных силуэтов в кадре уличных видеокамер он не оставил, а сети, тянущиеся в Ордос, оказались прозрачными, непрочными и существовали только в воспаленном воображении командира Цзяна. Впрочем, хотели бы — убили бы; они, дураки, сидели у самого окна, их снял бы даже школьник с рогаткой. Чендлер надеялся, что это лишь пустое бряцанье оружием и в эскалации никто из подозреваемых не заинтересован. Впрочем, желающих его убить — или устроить веселую жизнь Лань Сиченю — оставалось немало. Рано расслабляться. Но болтать о чувствах с Лань Сиченем ему никто не запретит. — Ну, — под взглядом друга Чендлер смутился, — ты не обижайся, я к твоему брату вообще отношусь… не очень… хорошо. Мне кажется, такие люди не должны… ну… быть с обычными. — Предлагаешь отправить аутистов в резервации? — с напряжением в голосе спросил Лань Сичень. В воздухе запахло скандалом. Скандалить Чендлер не хотел. — Нет, пусть живут, как хотят, он меня раздражает персонально, уж прости. А они вдвоем бесили, и вы с Янли тоже, потому что, ну… вы вечно отирались вместе, у вас были эти ваши секретики, письма, открыточки, вы жались по углам с поцелуями, слушали музыку, гуляли за ручки, как, мать вашу, нормальные люди. Хоть вы все и ненормальные. А у меня и такой малости не было. — А та девушка, Ло… э-э-э… — Цинъян? Белоснежка, это другое, — раздраженно ответил командир Цзян и сменил тему, разозлившись на себя за откровенность.