Пластиковые пионы

Из жизни Вэй Усяня пропал секс. Пропал он в ту же минуту, как Янли провернула похищение законного супруга. Именно в эту ночь Ванцзи чётко и ясно дал ему понять, что секса у них сегодня не будет. И завтра. И послезавтра. Он дал это понять, сказав «нет». Вэй Усянь испытал такое потрясение, будто посреди Чикаго приземлились марсиане. В лексиконе Ванцзи, и без того крайне ограниченном, не существовало слова «нет», если дело касалось секса. За все годы, что они были любовниками, а не только влюблёнными, младший Лань не отказал ему ни разу. Отказы, конечно, принимал, но в своей лаконичной манере всякий раз пытался выяснить причины и устранить их. Вэй Усянь, подхватив какую-нибудь простуду, обнаруживал себя заваленным подушками и заставленным чашками с горячим чаем — а это приводило его в такой восторг, что уже никакие вирусы не могли встать на пути возгоревшейся страсти. Он находил трогательным и немного забавным, что Ванцзи чрезмерен во всем, кроме слов и еды — в заботе, в сексе, в следовании режиму и придуманным им самим правилам, в работе, в творчестве. И думал, что не мог бы трахаться с нейротипиком — слишком сложно. У Ванцзи слово (и слово это было «мгм») с делом не расходилось, он не манипулировал сексом, не имел абсолютно никаких табу и предрассудков. Помимо его восхитительного члена, в анусе художника-диссидента Вэй Усяня побывало все, что могло считаться относительно безопасным, включая купленный им на какой-то жуткой барахолке самый настоящий старинный меч (рукоять, честное слово!). Они превзошли в изобретательности и авторов древних эротических трактатов, и всех мастеров шибари за всю историю этой практики, они испробовали все неподходящие для секса локации и попали во все дурацкие ситуации, которые случаются с любителями подобного экстрима. И теперь, когда Ванцзи которую неделю игнорировал любые эротические поползновения супруга, тот совершенно извелся. Он пытался выяснить, нет ли у Ванцзи проблем с самочувствием, не поссорились ли они как-то без ведома Вэй Усяня, не случилось ли чего-то еще. Все варианты Ванцзи отвергал. Художник видел, что его спутник сильно расстроен, и разумно связывал это с недавними семейными делами. Как он ни старался поговорить, утешить, объяснить, что Лань Сиченю в Шанхае ничто не угрожает, нервные расчесы на руках стали привычным явлением за последний месяц. Ни спиленные ногти, ни пластыри на кончиках пальцев не решали проблему. Все эти ссадины ощущались будто бы самим Усянем, но не расчесы это были, а удары хлыста. Вэй Усянь не верил в то, что Ванцзи наказывает его отсутствием секса за предательство. Он просто очень тяжело переживал события, в которых не по своей воле оказался замешан, и оттого тяжелее, что не умел выговориться. Они, тем не менее, спали вместе. Вэй Усянь перед сном гладил супруга по спине, обнимал, прижимаясь крепче, шептал — я с тобой, я тебя люблю. Ванцзи поворачивался к нему, целовал в лоб и засыпал. Между ними звенела какая-то замалчиваемая трагедия, Ванцзи не мог найти слова, а Вэй Усянь все никак не находил верных формулировок. Его раздирали на части: он мучительно сопереживал любимому человеку и в то же время не мог справиться со свалившейся ему на голову ценой предательства, гребаной тайваньской выставкой, которая все-таки грозила состояться, а потому вызвала шквал звонков, писем, комментариев и назойливых журналистских вопросов. Его снова узнавали на улицах. Он понял, что отвык. Алкоголь никогда не кончался так быстро, а теперь Вэй Усяню не с кем было даже поругаться, не то что посоветоваться. Когда он начинал свою опасную карьеру, когда еще только делал первые неуверенные шаги в сторону, когда робко встал на темный путь протестного искусства, его за шкирку держала приемная мать, а на ухо бубнил нравоучения Белоснежка, чертов зануда, которого стоило иногда слушать. Теперь он с большим удовольствием выпил бы антифриз, лишь бы не общаться с Паучихой (хотя одно истерическое письмо в мареве похмелья все-таки ей накатал; оно осталось без ответа). А Лань Сичень… После той краткой переписки с Лань Сиченем он так больше и не общался.

***

Вэй Усянь долго не понимал, что паучата находят в Лань Сичене, и списывал их помешательство на тот факт, что они с этой своей Белоснежкой выросли. Сичень казался ему до неприличия скучным и вечно обеспокоенным. Не слишком ли они шумят, не мешают ли папе работать? Не беспокоят ли их игры маму? Не решит ли дядя, что они навели полный бедлам? И — где Ванцзи, не расстроен ли Ванцзи, не болит ли чего у Ванцзи, Ванцзи-Ванцзи-Ванцзи, чёртова кукла с фарфоровыми щеками и немигающим взглядом! Достоинства «чертовой куклы» случилось оценить уже позднее. А пока юный проказливый Вэй Усянь наблюдал в недоумении, как бандитка Цзян Янли и весьма себе на уме Цзян Чэн наперегонки кидаются поднимать карандаш, оброненный их драгоценным Сиченем, и сталкиваются, дурашки, лбами. Если у них и имелись какие-то зачатки интеллекта, рядом с Белоснежкой будущее китайской разведки катастрофически тупело. Время шло, а странное очарование Лань Сиченя только усугублялось, и паучата теперь конкурировали за право его опекать. Странным образом из уважаемого старшего брата он превратился в их глазах — или в действительности — в эдакую принцессу в башне, охраняемой драконами. Или принца — в конце концов, драконы вряд ли придирчиво относятся к полу своих узников. С годами Вэй Усянь сделал для себя вывод, что у Сиченя не было нормального детства, поэтому и повзрослеть он толком не смог, застряв в фазе мрачного закомплексованного подростка. Бабочка из этой гусеницы, пусть прекрасной и утонченной, толком не получилась. Вэй Усянь был благодарен Паучихе: при всех её сомнительных методах воспитания и полном отсутствии выбора для родных детей, набеситься и наиграться от души она им все-таки позволила. Генерал Лань требовал, чтоб из Сиченя срочно получился взрослый, причём сразу серьёзный и унылый. Получилось из него нечто необъяснимое. Подростком Вэй Усянь еще меньше интересовался дружбой с Лань Сиченем, но однажды вдруг разглядел его по-настоящему. Когда детишки Цзян превратились в смертоносных Красных пауков, Вэй Усянь вторично осиротел: ему их не хватало. Чендлер осуждал его перформансы и инсталляции, не стесняясь в выражениях, клеймил предателем, изменником родины. Янли сократила общение с ним до редких звонков и, кажется, тайком от брата. Так случилось его странное сближение с Лань Сиченем, все ещё скучным и все ещё тревожным.

***

В тот день — он запомнил тот день — они оба слишком рано пришли на благотворительный концерт, где должен был выступать Лань Ванцзи, и бессмысленно болтались возле здания музыкальной школы. Деревья уже начинали желтеть, в воздухе разливалось приятное тепло, солнечный свет стал янтарным и медовым, две фигуры в черном, держась на почтительном расстоянии друг от друга, бродили по аллее, примыкающей к школе. Вэй Усянь стрельнул у Сиченя сигаретку, и они еще немного напряженно помолчали, как люди, застрявшие в лифте — и не сбежать, и общих тем не имеется. — Господин Вэй, вы же понимаете, насколько для Ванцзи это серьёзно? — вдруг спросил Лань Сичень. — Что серьёзно? — Ваши отношения. Вы ведёте себя неразумно. Вы же понимаете, что он не переживёт, если с вами что-то случится? Просто физически не переживёт. — Я знаю, но… у меня же есть убеждения, — резко ответил Вэй Усянь. — Разве тебе не хочется орать во всю глотку о несправедливости, которая творится в мире? Не хочется, чтобы весь мир услышал о том, что происходит буквально у них под носом? Разве у тебя самого нет такой истории? — Нет у меня никаких историй, — Лань Сичень пожал плечами. — Мне нечего сказать миру. — Но ты тот еще анархист и анти… — Я не… — Белоснежка перебил его, но сам замялся. — Я не люблю ярлыки. Мой дядя — генерал. Я не буду выступать против. И… это безответственно. Нам стоит думать о своих близких, а не только о какой-то там справедливости. Я нужен семье. Мне нельзя лезть на амбразуру. — Раньше ты так не говорил. — Когда? — Когда у вас дома был книжный клуб. — Ну… — Лань Сичень затянулся, выдохнул дым, прикрыл глаза. — Говорить я и сейчас горазд. Но я не знаю, что делать. Никогда не знал. — Но говорить — это уже много. — Ни черта, — на миг Вэй Усяню показалось, что у глаз Лань Сиченя есть странный золотистый оттенок, но морок спал, и они снова были непроницаемо темными. — Слова ни черта не значат, господин Вэй, только поступки характеризуют нас в полной мере. Рассказать историю? И кто ее услышит, кто на нее ответит, что она изменит? Мой отец рассказал миру одну историю, как вам известно… мой отец получил за нее Нобелевскую премию. Но что она изменила, эта история? Для него, для нас, для… Тут он осекся, бросил окурок в урну и, извинившись, сказал: — Кажется, нам пора. Неожиданно Вэй Усянь обнаружил себя в фанклубе Лань Сиченя. Тот перестал быть просто сторожем брату своему и тем понимающим парнем, который постоит на стреме, пока кое-кто продаётся разврату во всех позах под носом у строгого дяди. Пока Ванцзи был на занятиях или на репетиции, они, пересекаясь время от времени, случайно или намеренно, курили, пили кофе и разговаривали. Оба интересовались политикой. Оба искали выход для своего несогласия. Вэй Усянь экспериментировал с художественными практиками. Лань Сичень предпочитал вести долгие речи — и долгие речи о бессмысленности долгих речей. Когда они внезапно сдружились, стояла осень, такая отчаянно красивая, такая мимолетная, будто последняя. Вэй Усянь смотрел на «братца Ланя», удивляясь тому, как человек, настолько похожий на его Ванцзи, может быть совершенно другим. Кинематографичная манера курить, мрачное самолюбование, чёрный свитер грубой вязки, драные джинсы, отросшая стрижка, прокушенная до крови губа, синяки под глазами. Вэй Усянь знал про себя, что привлекателен, но если они куда-то ходили вместе, женщины и некоторые мужчины смотрели только на Лань Сиченя, осторожно, украдкой, но снова и снова, как на что-то запретное. Женщинам нравятся ранимые и уязвимые мужчины — приятно почувствовать себя рыцаршей, способной умыкнуть драгоценность из драконьей пещеры; впрочем, взрослея, они понимают, что ждать от драконьего золота надежности и поддержки не стоит, а вот желающих заполучить это сокровище найдется немало. Он проскочил пик своей юношеской красоты и приобретал красоту мужскую — резкую, нигилистскую, декадентскую красоту, которую категорически отрицал. Он открыто ненавидел свою внешность. Вэй Усянь, удивляясь этому, рисовал его. Он рисовал и Ванцзи — наверное, тысячу раз, но чёрные угольные наброски с профилем Лань Сиченя были очень хороши. Один у него потребовал сам генерал Лань, второй, конечно, в какой-то приезд утащила Янли, третий пропал. Вэй Усянь отшлифовал взгляды в ожесточенных спорах с Сиченем, который был радикален на словах и осторожен — до бездействия — в своих решениях. И чем убедительнее Лань Сичень призывал его быть осмотрительным, думать о последствиях, тем ярче разгорался в сердце художника тот самый огонь, который, в конце концов, привел его к аресту и изгнанию.

***

После разговора с Чендлером художник обнаружил супруга в комнате, которую прежде занимал Лань Сичень. Лань Ванцзи забрался с ногами на кровать и смотрел в одну точку, не мигая. Вэй Усянь устроился рядом с ним. Он не собирался ни о чем спрашивать, но хотел понять, наконец, что между ними происходит. — Я не сказал, — тихо произнес Ванцзи, подтягивая к груди колени. В его ровном голосе едва различимы были нотки отчаяния. — Ты переживаешь, что не предупредил брата о планах Пауков? — с облегчением догадался Вэй Усянь. Лань Ванцзи кивнул. Его лицо ничего не выражало, и понять, что он чувствует, было невозможно, но Вэй Усяню достаточно было видеть розовые полосы на тыльной стороне руки. Спиленными под мясо ногтями это надо умудриться сделать. — Но ты не мог бы ничего сделать, — напомнил Вэй Усянь. Ванцзи посмотрел на него и повторил с нажимом: — Я НЕ СКАЗАЛ. Художник потянулся к нему, обнял за плечи. Лань Ванцзи, поддавшись, обмяк и положил голову ему на колени, продолжая говорить одну и ту же фразу — «я не сказал». — Напиши ему, — посоветовал Вэй Усянь, поглаживая супруга по волосам. — Он не будет на тебя сердиться. — Не пишет. — Думаешь, он обиделся на тебя и поэтому не пишет? Ты можешь написать ему первым. Милый, можно писать первым. Мне же ты писал, когда мы ссорились. Даже если он не ответит… ты будешь знать, что сделал шаг навстречу. — …мгм. Ванцзи поймал его руку, прижал раскрытой ладонью к губам, потянулся к валявшемуся рядом телефону и набрал короткое сообщение. Лань Сичень за тысячи километров отсюда, докуривая сигарету в атриуме резиденции Юй и почесывая голову Керестани, глянул на экран смартфона, обомлел и почувствовал себя эгоистичным придурком, как бывало всегда, когда дело касалось его младшего брата. Он привык считать, что Ванцзи труднее, а значит, и спрос с него другой. Ну, Вэй Усянь, конечно, поступил как тот ещё козёл, но на брата-то чего было дуться? «Ванцзи, у меня все хорошо, я у Чендлера в гостях» «Злишься?» «Как я могу на тебя злиться?» «Мы еще друзья?» Этот вопрос внезапно поставил Лань Сиченя в тупик. Он понимал, что имеет в виду брат, но в другом, общепринятом смысле никогда не считал его своим другом. Чендлер и Янли всю жизнь страшно соперничали, но и дружили — по крайней мере, хорошо понимали друг друга, проводили время вместе, делились мыслями, строили общие планы. У него же не было никаких точек соприкосновения с Ванцзи. Тот как-то сам собой вырос из «дефектного ребенка» в известного музыканта и композитора с небольшим, но преданным фанклубом, куда входили в основном поклонники игр, к которым он писал саундтреки. У него был своеобразный взгляд на вещи, он занимался волонтерством, он переделывал по своему странному вкусу всю одежду, которую носил, но это Лань Сичень знал, как знают факты биографии, вычитанные в Википедии. Он не знал своего брата. Вообще. И не понимал, как такое могло случиться. Но объяснить это Ванцзи он тоже не сумел бы, поэтому написал: «Я ужасно по тебе соскучился» Где-то через полчаса ему в ответ прислали смайлик и слово «тоже». У Лань Сиченя заныло сердце от мысли, как долго Ванцзи сочинял подходящий, по его мнению, ответ. Вэй Усянь тем временем крутил в голове эту новость — у Чендлера, значит, в гостях. Что там, черт побери, произошло? Цзян Чэн был обеспокоен тем, что Лань Сичень продолжает отношения с Мэн Яо, но сказал, что Янли отказалась любых претензий на продолжение супружества. Про Янли Вэй Усянь вообще ничего не понял; понял только одно — Мэн Яо при этом должен узнать о ее существовании. И еще о кое-каких фактах биографии Лань Сиченя.

***

У Вэй Усяня с Ванцзи тем вечером случился очень странный секс на постели, где прежде спал Лань Сичень. Медленно и осторожно, практически отражая движения друг друга, они целовались, трогали разгоряченные тела, переплетали руки, соприкасались бёдрами. Это напоминало их первый раз, когда они, увлекшись, пошли дальше трогательных юношеских ласк и поцелуев. Вэй Усянь любил проникновения, любил чувствовать Ванцзи внутри себя, грезил ощущением наполненности, слитности, но сегодня уступил его странному настроению, и они просто мастурбировали вместе. После Усянь молча гладил Ванцзи по щеке, касался губами смеженных век и думал, что понимает чувства Мэн Яо к Лань Сиченю. Вот так оно — всем сердцем желать утолить боль, которая тебе неведома. Но выдержать это почти невозможно, если речь не о них двоих. Не с Лань Сиченем. И не Мэн Яо, не этот смешной и странный мальчик, рыдавший на их концерте. Чендлер прав. За пределами хрустального гроба Белоснежку ждет слишком сложная жизнь. Может быть, если б Вэй Усянь не был согласен с Цзян Чэном, он бы наплевал с высокой башни на все паучьи намёки и посулы, но его тоже не устраивало то, что Мэн Яо из чикагского эротического эпизода может превратиться в спутника жизни Лань Сиченя. Он не особенно понимал, почему его так радовал романчик Лань Сиченя и так огорчает мысль, что Белоснежка закрутит с американцем что-то серьезное. Это было нелогично: ведь если Лань Сичень переедет к возлюбленному в Чикаго, они смогут видеться чаще, и в каком-то смысле семья снова воссоединится. Ванцзи тоже будет проще, если он восстановит отношения с братом. Но для Вэй Усяня Мэн Яо был ЧУЖИМ. Ему, приемышу, не хотелось впускать в их круг посторонних. Или пусть сражается за право быть частью этой семьи, как сражался (и неизвестно, победил ли) сам Вэй Усянь. Пройди сквозь ад или проваливай в свою чистенькую буржуазную жизнь. Так родилось его недоверие к Мэн Яо. А еще он знал, что пауки держат слово. Ему снова приходилось выбирать, и он убедил себя в том, что Мэн Яо, избалованный маменькин сынок, ПРОСТО должен быть готов к тому, в какую семью он лезет, соблазнившись длинными пальцами, черными ресницами и странными украшениями, и с какими сложностями ему предстоит столкнуться. Вэй Усянь повторял беззвучно, что всего лишь должен убедиться в серьезных намерениях этого Яо. Лань Сичень и так испытал много боли. Если американец его бросит в сложный момент, Сиченя это просто добьет. Американец должен взвесить все «за» и «против». Кто, как не Вэй Усянь, лучший друг и муж брата (о, господи!) Лань Сиченя, обязан взять ситуацию в свои руки и проконтролировать… проконтролировать… короче, проконтролировать! Покинув постель и засев на кухне с бутылкой виски, Вэй Усянь устало потер глаза руками. Он все сделает правильно. Он все сделает правильно. Он все сделает правильно. …еще стаканчик.