Пластиковые пионы

— Госпожа Ван? Она не пошевелилась. Она стояла, возвышаясь светлой скорбной фигурой, у ограды мемориала Сун Цинлин. На ней был бледно-голубой жакет и белое концертное платье в блестках. Он подумал, что у нее, кажется, вообще нет никакой одежды, кроме той, что она надевала на выступления. Всякий раз, когда они случайно или намеренно встречались — намерение исходило, разумеется, только от него — она была одета, как сказочная фея из европейской книжки. Воздух вокруг нее и тот искрился от обилия вышивок и блесток, однако ткани были дешевыми, а декор — аляповатым и неумелым. Груда старых могильных плит, свезенных в сторону бульдозерами, явно приводила ее в ужас и недоумение. У него заболело сердце оттого, какой потерянной она выглядела, эта женщина, еще недавно сверкавшая на сцене далекой и неприступной звездой. В руках у нее были белые розы с голубыми пятнами. Такие же пятна он увидел на ее руках и с изумлением понял, что она пыталась покрасить лепестки краской. — Ваша квартирная хозяйка сказала, что вы здесь, — он осторожно взял ее под локоть. — Но… почему? Вы искали кладбище, где похоронен ваш опекун? Это ненастоящее кладбище, вернее… его больше нет. — Я не знаю, где он похоронен. Мне не сказали. Я тоже ненастоящая… в смысле, мы никак не связаны юридически. — Почему вы пришли сюда? — Здесь был похоронен его прапрадед. Он раньше приносил сюда цветы. Мы вместе приносили. Как теперь отдать дань его памяти? — Я не знаю, — честно сказал он. — Как его звали? — Надпись была на идише. Я не знаю идиш. Я просто узнавала рисунок букв. Надпись стерлась, так что я… находила ее наощупь. — Госпожа Ван, пойдемте домой. — С этим тоже есть проблемы. Я не могу оплатить аренду, — она горько улыбнулась. — Простите. Его поразило, что у такого существа могут быть обыкновенные человеческие проблемы — бедность, голод, аренда квартиры. Нет, это невозможно, а если возможно — невыносимо. — Почему вы раньше мне этого не сказали? — возмутился он; ну знает же она, что он к ней неравнодушен и богат, это сочетание должно бы натолкнуть ее на мысль. — Мы ведь с вами виделись после его смерти. Я мог бы вам помочь. — Зачем? — она посмотрела на него, но будто бы сквозь него; непроницаемо темные глаза, где радужка практически не отличалась от зрачка, придавала ее взгляду какое-то нечеловеческое выражение. — Я не могу допустить, чтобы вы бедствовали. — Я продам пианино. Она сказала это так спокойно и буднично, как не говорят профессиональные музыканты, особенного такого уровня. — Но вы… вы же не представляете себе жизни без музыки! Подумать не могу, как бы мне было больно продать мою печатную машинку. Она мягко улыбнулась. — Вы могли бы записывать ваши истории на бумаге. А я… могу играть на чем угодно. — Что вы имеете в виду? Она закрыла глаза, подошла к одной из изувеченных могильных плит и отстучала пальцами ритм. Он не узнал мелодию, но понял, что у нее в голове последовательность звуков звучит в точности так, как и должна. Всякий раз, видя вблизи ее руки, он сходил с ума от желания покрыть их поцелуями. Его не волновала ее шея, грудь, изгиб ее талии, хотя, безусловно, госпожа Ван была хороша, если не сказать — совершенна. Но вот пальцы, длинные, худые, какие-то столь же инопланетные, как и ее глаза, стали для него объектом помешательства. Думая о ней, он представлял лишь пальцы и роскошные волосы, кое-как собранные множеством заколок. Почему она носит такую прическу, старомодную и неудобную? — Я могу продать пианино, — повторила она, приложив теперь пальцы к вискам, — но я не могу продать мою музыку, понимаете? Она всегда будет со мной. Он точно знал, что пианино она продаст какому-нибудь проходимцу в десять раз дешевле, чем следует. — Почему вы больше не выступаете? — Я не понимаю, как. Я хочу снова выступать, но… я не знаю, как договариваться, кому звонить… я же не могу просто прийти в филармонию и сказать, что я хочу играть, и чтобы мне заплатили? Это же как-то не так делается. — Хотите сыграть у меня дома? Для моих друзей и семьи, — предложил он. — Я вам заплачу. — У вас есть инструмент? — оживилась она. — Будет. Вы продаёте пианино. Я его покупаю.

***

Полынскому так надоели пространные описания музыкальных произведений и реакции публики на десять страниц, что он просто пролистнул все это, надеясь, что скоро начнется хоть какой-то сюжет, но наткнулся на сцену яростных поцелуев, переходящую во всякие там «ледяные бедра» (ледяные-то почему? ты хоть чаю женщине предложи или одеяло потеплее!), «разбросанные по постели черные пряди» (ты ей голову оторвать пытался?), «жаркое дыхание» (ладно, принимается), «тесные ворота ее плоти» (чего… мать вашу, чего?!). Полынский с возмущением посмотрел в книгу, еще раз перечитал эротическую, но совершенно неэротичную сцену и обратился к автору: — Мужик, у тебя вообще секс с женщиной был? Что это за херня? Ах да, у тебя ж двое сыновей… Впрочем, для появления двоих сыновей достаточно просто несколько раз повторить этот процесс, который, по-видимому, никому из участников, включая читателя, удовольствия принести не мог; но зачем? Зачем приближаться к женщинам, если физиологически женщины тебе не очень-то интересны? Что это за садомазохизм такой? Он не был уверен в том, что наберется смелости спросить господина Ланя об этом в лицо. Впрочем, было бы забавно посмотреть на его реакцию. — И ОНИ это называют любовью! — с осуждением сказал Полынский, в качестве адресата выбрав теперь потолок.

***

— Это… это кровь? Почему ты не сказала? — Чего не сказала? — откликнулась она без выражения. Длинные чёрные волосы невероятной густоты окутывали всю её фигуру, скрывая обнаженную спину и грудь. Теперь их не удерживали дешевые заколки с цветами, которые она носила на концертах. — Что это первый раз. — Это не имеет значения. — Для меня это имеет огромное значение, Джеки! — он схватил ее за плечи. — Я чувствую себя моральным уродом, а мог бы… это же такое событие, практически инициация, а я… был груб и тороплив, как будто это рядовой секс с первой попавшейся шлюхой. Я мог бы превратить твой первый раз в настоящий праздник, а я… взял тебя, даже не задумавшись, как варвар, и… черт, почему ты даже не сказала, что тебе больно? Было же больно? — А не должно быть?.. Он почувствовал, что впадает в отчаяние. Нет — медленно, неотвратимо в это отчаяние соскальзывает, в бездну, в которой все не так, все неправильно. Эта женщина создана для того, чтобы он окружил ее заботой, берег ее, холил и лелеял, а не для поспешной рутинной случки на его едва разобранной постели. Но она отдалась ему без сомнений, без малейшего сопротивления, даже без кокетливых игр в манерный отказ, в это хрестоматийное женское «нет, то есть да, но не так быстро». Он не завоевал ее, он просто ее… он ее просто… Будь она в чьей-то еще постели, позови ее кто угодно другой, первый встречный — оставалась бы она такой же покорной, такой же безропотной? Ей все равно или она по любви лишилась с ним девственности? — Да плевать, как «должно быть «! — закричал он, уязвленный тем, что между ними произошло это нелепое, обыкновенное, как у всех. — Ты считаешь, я хотел причинить тебе боль? Я бы остановился. — Я не сказала… потому что не думала, что ты должен остановиться. Я… я не знала, как нужно. — Ты промолчала, тем самым превратив меня в насильника! Слова сами сорвались у него с языка и через мгновение он пожалел о них, но она все так же спокойно откликнулась: — Прости. И… не волнуйся, я отстираю. — Черт возьми, вот ещё не хватало, чтобы ты стирала! Горничные все сделают. — Я… сама… Он вдруг осознал, что она не хочет добавлять и без того унизительной сцене свидетелей своего… чего? Позора, падения? Или — наоборот, своей неопытности? Она боялась, что прислуга обо всем догадается, что между ними, совершенно чужими ей людьми, пойдут пересуды, что ее будут осмеивать или осуждать. — Джеки, я понимаю. Хорошо, давай… это будет моя кровь. — Что?.. Он вскочил, схватил со стола красивый антикварный ножик для бумаг. — Вот нож. Вот моя рука. Покажи, как было больно. — Ты с ума сошел. — Нет, я хочу знать. Я должен понимать, что я сделал. Она покорилась его напору — или безумию — и осторожно поскребла лезвием простертую перед ней ладонь. — Джеки, ты врёшь, — возмутился он. Она закусила губу и затем, сильно сжав его запястье, оставила на ладони длинный порез, из которого тут же потекла алая струйка. Он медленно повернул обожженную болью руку и приложил к кровавым каплям на простыне. Она смотрела на него с ужасом. Он обрадовался: хоть что-то способно разбить ее кукольную отрешенность. — Теперь мы квиты, — сказал он. — И теперь мы навсегда связаны кровью, Джеки. — Я пойду, — произнесла она, спешно приводя в порядок свою одежду. — Я пойду, не провожай меня, не надо, я справлюсь сама.

***

— Вот и шла бы ты от него подальше, — проворчал Полынский, прекрасно зная, что уйдет она, судя по содержанию середины книги, недалеко и ненадолго.

***

Он нагнал её уже внизу, вновь схватил за плечи, развернул к себе и впился поцелуем в губы. — Джеки, — шептал он, едва отрываясь от них. — Я поступил как мерзавец, я все исправлю, я буду самым нежным любовником в мире…

***

— Фу, что за бульварный роман, и за это — Нобелевская премия? Они ее наугад присваивали? Тому, что с полки первое упало? — Полынь перевернулся на бок, потому что читать писанину старшего господина Ланя у него устала даже спина. — Клянусь, я делаю это только ради выходного.

***

Она не ответила — ни физически, ни словами; ее руки безвольно висели вдоль тела, словно плети, только пальцы шевелились, наигрывая в воздухе мелодию, так случалось часто — он быстро привык и перестал обращать внимание, хотя поначалу и пытался угадать, что же она играет. Он в порыве страсти потянул её за волосы, заколка выпала. На шелковом узорчатом ковре она казалась почти настоящим цветком, нежным, увядающим. — Останься со мной, — говорил он. — Тебе не придётся работать, тебе не придётся ничего делать самой, у тебя будут самые красивые платья, я осыплю тебя бриллиантами с головы до ног, только останься, останься… Порез на его ладони был глубоким и ещё кровоточил. Он оставил следы крови на её лице и бледно-голубом жакете. — Я пойду, — Джеки наконец отстранилась от него. — Я провожу. — Я ведь говорила, что не надо. — Тогда позвони, как доберёшься. Он думал, что она забыла, однако она позвонила спустя пять часов, чтобы сообщить, что заблудилась, но уже все хорошо. Он держал в руке её заколку, думая, что достаточно сжать пальцы — и от этой дешёвой побрякушки останутся одни обломки, но всегда есть выбор — поступить так или с трепетом положить её на полку, храня воспоминание о любимой. На следующий день он прислал Джеки на квартиру огромный букет алых роз — все женщины, в конце концов, любят розы.

***

— Надоели, — Полынский закинул книгу в дальний угол комнаты; впрочем, учитывая размеры помещения, получилось не очень-то далеко. — Если это автобиография, а это ж она, неудивительно, что старый упырь окончательно свихнулся. Он и в те годы был не в лучшем состоянии. Он вдруг почувствовал, как в нем остывает презрение, зависть и ненависть к Лань Сиченю. У них, в конце концов, было общее — бедняга тоже рос с отцом-подлецом. Но у юного Янчика Полынского имелась абсолютно живая и совершенно здоровая мать, которая в один прекрасный день на пару со священником схватила его в охапку и в компании странноватых персонажей увезла путаными тропами из Гродно в Харбин. Лань Сиченя никто не мог вырвать из этой среды. Неудивительно, что Янли так к нему привязана. Как говорится, она его за муки полюбила, а он ее… короче, тут случилась осечка. Любой опытный стрелок знает, что на сотню удачных выстрелов приходится тот или иной процент осечек, такова природа вещей. — Сюэ Ян, — начальница охраны уже не утруждала себя стуком в дверь. — Надень форму и спустись вниз. — У меня выходной! — заявил он и накрыл голову подушкой. — Бу-бу-бу-бу! — Не придуривайся. Тебя генерал Юй хочет видеть. Лично. — Бу… — простонал Полынский из-под подушки, но нетрудно было догадаться, что ничего цензурного в этом стоне нет.