Пластиковые пионы

I broke my bones Playing games with you. Tired by fun, It makes me blue. Oh, I, I think I'm into you. How much do you want it too? What are you prepared to do? I think I'm gonna make it worse, I talk to you but I don't work, I touched you but it starts to hurt. Years&Years — 'Real'

Чендлер споткнулся о собаку, которая возмущенно тяфкнула, а потом обиженно отошла в сторону. — Ну чего ты, — он опустился на пол, потянулся к ней, опасаясь, что она его цапнет, но Керестани все же позволила потрепать ее по голове. — Пойдем в темноте побегаем, а? Она дошла с ним до порога, но, высунув нос за дверь, передумала и потопала прочь на толстых белых лапах, куда-то по направлению к кухне, где стояли и ее миски с кормом. Лишь бы пожрать. С другой стороны, кто-то же, кроме него, должен интересоваться едой. Коньяк тоже стоило бы закусывать, чем он неожиданно и преступно пренебрег. Его крепкий организм с энтузиазмом переваривал вообще все, так что тошноты от избытка алкоголя он не испытывал и был уверен, что и остальных эффектов избежал. — Э, а в пять утра ты будешь нас будить, потому что тебе гулять пора! — крикнул Чендлер вслед собаке, и его царапнуло это непосредственное «нас», словно бы оно в действительности было, это «нас», словно бы они просыпались вместе. Прямо сейчас он был абсолютно во всем уверен. Он хотел просыпаться рядом с Лань Сиченем, проводить кончиками пальцев по его, спящего, щеке, будить шуточкой, произнесенной шепотом, варить ему кофе. Он хотел всего этого романтического дерьма, он, глава «Красных пауков», человек с железным сердцем или вовсе без оного, в гребаные свои тридцать четыре, когда любая мелодраматическая мишура должна не то что облететь, а сгнить в земле… Ему было стыдно за то, что он вдруг пожелал теплых человеческих отношений, что он не превратился в тёмную холодную тварь с восемью кровожадными глазами. Но парадоксальным образом в этом виноват был Лань Сичень, потому что именно с появлением Лань Сиченя в резиденции Юй в голову Чендлера полезли всякие недопустимо сентиментальные мысли. Ходит тут!.. Сволочь такая. Поэтому (впрочем, никакого «поэтому» не было, просто инстинкт, не имевший рационального объяснения) Чендлер в состоянии крайнего раздражения вломился в ту ванную, где задумчиво отмокал Лань Сичень, откинув на один бортик голову — с волос на кафель с имитацией мрамора стекали струйки — и скрестив в лодыжках ноги на другом. Сложно, конечно, уместиться в ванне с такими длинными конечностями. Он не сразу заметил незваного гостя. Влажные ресницы лежали на синих подглазьях, а с отведенными назад мокрыми прядями его лицо казалось еще резче, как-то тоньше. В ванной, согласно изощренным паучихиным взглядам на дизайн, было несколько светильников, все — круглые и расположенные на тонких латунных трубочках, и их можно было включать в любом количестве и порядке. Лань Сичень ограничился одним; в полумраке обозначалась еле заметная морщинка посередине высокого бледного лба. Чендлер не присматривался ни к чему остальному. Он видел. Ему хватило. Он не мог определиться, мечтает он прижаться лбом к расслабленной влажной кисти или еще раз — о, восхитительное ощущение! — слегка придушить этого человека от отчаянного желания им обладать. Не в том смысле, в котором пишут в любовных романах; впрочем, если говорить о романе, написанном отцом Лань Сиченя — наверное, и в том. Лань Сичень тем временем обнаружил его присутствие и резко сел, вцепившись в край ванны. Вода плеснулась на пол. — Чендлер, твою мать! Тут есть вторая ванная! — Да забей, мы же оба мужчины, чего я не видел? — усмехнулся Чендлер. — Какого?.. — Потому что здесь ты. Это я сделал? На белой коже Лань Сиченя темнели пятна, о происхождении которых Флеш догадывался. Он заметил их еще тогда, когда подсматривал за ним. — Что? — Синяки. У тебя на плечах и на груди синяки от моих пальцев. Ювелир поежился, узнаваемым движением подтянул колени к груди. — Ты, теперь свали, пожалуйста. — Я у себя дома, — командир Цзян решительно сел на влажный кафельный пол. — Я никуда не пойду. Ты как-никак моя шлюха, сам сказал. — Дешевая, — напомнил ювелир, расслабляясь при мысли, что с ним просто шутят. — Бюджетная. Как лоукостер, только проститутка, — поддержал настроение Чендлер, но ему было не до веселья. — Отлично, я бюджетная проститутка. Ты чего тут расселся? Командир Цзян перешел в наступление, опершись о край ванны и устроив голову на руке — мол, никакой опасности я для тебя не представляю, сижу себе, смотрю на тебя снизу вверх, заметь, снизу вверх. — Ну, я так понимаю, твой парень тебя даже как шлюху не воспринимает. Ты его несколько раз умолял тебя трахнуть ПО-НАСТОЯЩЕМУ и… где результат? В черных глазах ювелира мелькнула ярость, смешанная с недоумением, которая так нравилась Чендлеру. — О, ты решил напомнить, что вы следили… Я не понимаю, почему мы это обсуждаем… Ты пьян, черт возьми! Иди проспись! — Ты же понимаешь, что мы собирали досье? — рассуждал командир Цзян; где-то же должно было пригодиться все, что он помнил по «Фальшивой ноте»; можно удалить файлы отовсюду, но не из его головы. — Еще до того, как ты с ним замутил. У него было семьдесят восемь партнеров. Ты семьдесят девятый! Не юбилейный даже. Ну, если мы всех посчитали. Не мне, конечно, его судить, с моими похождениями, но! Ты думаешь, такой человек отказывает в сексе, если ему кто-то нравится? Не думал, почему так? Может, ты сам знаешь, в чем проблема? — Мы просто не успели. Ха, а чего это он оправдывается? — Просто не успели после трех униженных просьб? — Прекрати, Чендлер, что с тобой происходит? Ты… я понимаю, что у тебя стресс после покушения, но я-то чем виноват? — Тебе не кажется, что тебе нужен мужик посговорчивее? Ты сколько лет терпел? — Я не терпел, я ждал своего человека. Оправдания, оправдания, оправдания! Ждал он, шляясь по грязным кабакам в надежде, что кто-нибудь его поимеет! Ждал он, успев жениться на младшей Паучихе! Не было ли в его согласии на брак подспудного желания быть поближе кое к кому другому? — Так что ж ты не с ним? Чего ж ты ко мне в Нанкин прибежал? Его с самого первого дня волновал этот вопрос. И Чендлер периодически тешил себя мыслью, что старая любовь не ржавеет, что где-то в глубине души, о-о-о-о-о-очень глубоко, Лань Сичень еще испытывает к нему чувства, отличные от дружеских. Сменить обстановку! Семейный особняк (будем честны — жуткое, пыльное, безвкусно обставленное место) на бункер! — Прекрати! Прекрати и свали отсюда, честное слово, Чендлер, что ты творишь? — Ты не думал, что секса по телефону такому человеку будет как-то маловато? — продолжал Чендлер, уже немного сомневаясь в том, что нужно продолжать в подобной манере. — Не думал, что он кого-то себе найдет? — Нет. — Не думал? — Не найдет. Я ему абсолютно доверяю, Чендлер. — Ага, как и он тебе, то есть — очень зря. — Я. Сказал. Выйди, — металл в голосе Лань Сиченя противоречил его беззащитной позе; встал бы да влепил Чендлеру по башке. — У меня запас терпения иссякает. — Ой, надо же. Дурак, у тебя такая кожа, что от одного прикосновения остаются синяки, тебя мутит от запаха масла, и в тебе веса меньше, чем во мне мышц, что ты сделаешь? Ну, что ты мне сделаешь? — И автоматчики по периметру не дадут мне сбежать, чтобы ты мог надо мной издеваться? — ювелир внезапно улыбнулся, цепляясь то за край ванны, что за свои коленки. — Чендлер, я не хочу кататься на этих эмоциональных качелях, если у тебя съехала крыша… я просто скажу твоей матери, что я у тебя в плену. — О, маме пожалуешься! Моей! Конечно же, моей! Потому что твою мать твой папаша… — Заткнись. Заткнись!.. А вот это уже серьезно. «Что я сказал, что я наделал!» — Чендлер и сам пришел в ужас. У него в ушах звенела верхняя нота этого «заткнись», но видел он все то же — черные мокрые пряди, извивающиеся на шее, багровые синяки. И что-то, похожее на голос генерала Юй, спросило — если Лань Сичень приехал в Нанкин, когда ему было плохо, не чувствует ли Чендлер себя нужным лишь тогда, когда другу (о, другу!) плохо, и не отсюда ли проистекает это извращенное желание постоянно причинять ему боль, присоединиться к его собственному нарциссическому мазохизму, поддерживать худшее в нем, лелеять его уязвимость, сломать все, что не сломала семья. Зачем ломать ноги, если можно сломать уверенность в возможности побега? Совсем недавно Чендлер мечтал оградить его от угроз внешнего мира — но угроза перетекла внутрь, за эти стены, куда не могла бы проникнуть радиация. А ведь… но… ведь… он хотел иначе… — Прости… прости меня, — он осторожно коснулся кончиками пальцев обнаженного плеча. — Выйди, — тихо ответил Лань Сичень, переводя дыхание, и командир Цзян ушел.

***

— Чендлер, твою мать, ты что жаришь в таком количестве масла? Ты же знаешь, что меня от одного запаха тошнит. Командир Цзян отдернул руку от плиты — брызги масла его обожгли. Жарил он тофу, потому что его вдруг охватили болезненно-светлые воспоминания о тех днях, когда здесь жила Янли. У нее тоже характер не сахар. Интересно, сложись все иначе — как бы уживалась она с Сиченем? Невозможно представить такую семейку. Лань Сичень тем временем стоял в арке, скрестив на груди руки, его стройную фигуру скрывали растянутые линялые шмотки, которые Чендлер с улыбкой узнал, и веки у него были опухшие и покрасневшие. Опять, наверное, всю ночь не спал. А утро выдалось такое свежее, такое бодрящее, отступила духота, но солнечный свет мягко окутывал кухню или то, что они здесь кухней называли, придавал бледной коже Сиченя едва заметный золотистый оттенок, подсвечивал загар Чендлера, и меньше всего они теперь напоминали обитателей бункера, увязших в нелепой истории. И если очень сосредоточиться, если слышать шум листвы за окном вместо тех слов, которыми они готовились обменяться, то можно было представить… — Чего ты прибежал? Я бы принес тебе кофе и завтрак, — спокойно сказал Чендлер, будто ничего между ними вчера не произошло. …представить почти нормальную жизнь. Он все помнил. У него немного болела голова, он на всякий случай принял таблетку от похмелья, которое практически не заявляло о себе симптомами. Но, проснувшись, он принял решение вести себя так, будто не отчебучил вчера ничего постыдного. Стыдно ему было. Очень стыдно. А дела важнее слов, так что он собирался с удвоенной силой задушить, ой, окружить Лань Сиченя заботой, а тот падок на ухаживания — отойдет, простит. — Завтрак, который ты тут готовишь? — нервно спросил ювелир. — Слушай, если б я хотел фастфуда, я бы туда и пошел, а у меня ощущение, что я живу в KFC. Открой окно пошире! — Подожди пять минуток, почти готово, — Чендлер являл собой образец невозмутимости. — Ты не хочешь спросить, буду ли я вообще завтракать? — У тебя нет выбора. — Ну да, у нас же не извиняются, у нас говорят «иди есть». Что ты мне изображаешь заботливую женушку? После того идиотского поступка, который ты вчера… Чендлер, которого впечатлило слово «женушка», переставил сковороду с плиты на подставку и повернулся к нему, посмотрел в лицо. — Прости. Серьезно. У меня сейчас дерьмовый период в жизни, а сорвался я на тебя. — Ну, гадостей-то ты наговорил про Яо! — Прости меня, правда. Я был неправ. Моих извинений достаточно, чтобы ты поел? — Я все равно не хочу. «Но ты пришел и ты все еще здесь». — Ладно, я повел себя как последний мудак, — командир Цзян развел руками. — Не, предпоследний, потому что последний мудак — это все еще твой папаша. Мне хреново. Прости меня. Я… мне сейчас очень тяжело. Мои… как ты выразился, автоматчики… никто не будет тебя удерживать силой, обещаю. Можешь уехать сразу после завтрака. Вали! Я просто с ума сойду от беспокойства, а так ладно, вали давай. Пусть тебя какой-нибудь талибан по пути похитит и все. — Вот спасибо, а то я уж приготовился жить у тебя в подвале. — Тогда иди есть. А то я выкину тебя вместе с твоими пластмассовыми цветами из окна. — Я только кофе. — Я сварил тебе кофе. — Чендлер, ну что за помои! — Лань Сичень сделал глоток и вылил кофе в раковину. — Это невозможно, невозможно. — Что ты завелся? — тут уже командир Цзян удивился; сиченевские способы «дать сдачи» становились все изощреннее. — Я завелся?! — Это вообще-то моя футболка. — Фу, нахер! — Лань Сичень стащил ее через голову, кинул в Чендлера и ушел. То есть в полутьме ванной мы изображаем креветку, а среди бела дня — пожалуйста. Это что-то новенькое. Шах и мат, Мэн Яо, тебе такое кино только после долгих уговоров показывали. — Ну, спасибо за стриптиз, — буркнул Чендлер ему вслед, прислушиваясь. Никакой беготни со сбором вещей не происходило; видимо, ювелир примчался просто устроить скандал. Хорошо. Это пожалуйста, это сколько угодно, он-то все стерпит. Вот будет ли терпеть такие демарши избалованный гуаньшаненок?! Где-то через пятнадцать минут Лань Сичень вернулся и сел за стол. Вид у него был все такой же встрепанный и рассерженный. — Там кофе еще остался? Я передумал, он не так уж плох. Чендлеру захотелось обнять его такого, нелепейшее существо, но он сдержался и трагическим тоном сообщил, что, раз кофе не прошел экспертную проверку, надо варить заново. Пока командир Цзян варил кофе, успокаиваясь и почти физически ощущая, как оставляет и Белоснежку волна накопившегося раздражения, в голову ему лезли странные мысли. Но именно после безобразной пьяной сцены он пришел к такой кристальной, такой возвышенной ясности, к такому безупречному пониманию своих чувств, какое бывает только наутро после избытка алкоголя. Прежде ему казалось, что в их отношениях с Лань Сиченем были постоянные ссоры, разногласия по тысяче поводов, драки и взаимное недовольство. Он и его, и себя обманул, причем мастерски. А ведь они дружили! Детьми играли в догонялки, пятнадцатилетними раскуривали одну сигаретку на двоих, обсуждали какие-то фильмы, какую-то музыку… Было же, было же между ними общее, был же и в прошлом этот золотой свет сквозь листву, было же то последнее лето детства, а прежде — еще лето и еще, когда они слонялись по набережной, шутили друг другу грубые мальчишеские шутки, подбивали друг друга на всякие глупости… На какие? Почему он все это забыл? Зачем пошел на крайние меры — отнял у себя самого детство, заставив раствориться в тумане светлые, теплые воспоминания о дружбе с Белоснежкой? Он заставил себя поверить в то, что презирает Лань Сиченя — или, по крайней мере, не испытывает к нему ни малейшего уважения. И он все так же не видел в нем, инфантильном истерике, ничего, что вызывало бы уважение. Мозги у него забиты всякой ерундой, дизайнер он, конечно, на любителя, человек ненадежный, нервный, сломленный, непонятно, что в нем тогда нашла Янли. Но белоснежкина ранимость, его вечные драмы и метания, его непостижимая невинность… вот что тянуло и тянуло Чендлера в трясину, в сладкую и абсолютно черную топь, и когда он хотел выбраться — он уже не мог. Вновь повторялась эта сцена. Лань Сичень в каких-то обносках, взъерошенный, бледный, сидел за столом, его узкие стопы были босы, Чендлер готовил, и вот теперь-то он с отчетливостью, точной и острой, как лезвие меча, осознавал, что никакая это, к чертям, не дружба, что он влюбился, и не сейчас, а годы назад, годы… Что в нем нашла Янли, в этом бедолаге? Да плевать. Чендлер в нем нашел утешение. — Слушай, Белоснежка, — осторожно начал он, ставя чашки и садясь напротив. — Я вчера напился. — Я понял. — Я обычно не пьянею, но, видимо, я хватанул… совсем уж. Есть и у меня предел. Этого больше не повторится. Мне ужасно стыдно и… мне очень… уф… жаль, что я тебя напугал и обидел. Вот. Не говори моей маме. — Из-за чего ты напился? — строго спросил Лань Сичень. — Из-за… ну, я… устал, — промямлил Чендлер. — Покушение, нелады в наших рядах, народ бежит к Паучихе, а я ничего не могу сделать… я плохой лидер, я не знал этого. Я думал, все на мне держится, а они все, как шавки, привязаны были к Янли… А мне лететь в Москву. Мне страшно. — Из-за покушения? — теперь в голосе Сиченя звучало участие. Все, попался. Наивность его веет подчас умственной отсталостью. — Нет, и я усилил меры безопасности, и русским невыгодно, чтоб меня там пристрелили, они заинтересованы в моей лояльности. Я для них хороший вариант. Просто переживаю. Ну и… мне одиноко. — Но я ведь здесь, хотя ты и засранец, — Лань Сичень потянулся через стол и взял его за руку; Чендлер испытывал адские муки от этого прикосновения, — и госпожа Ло Цинъян тебя, кажется, очень любит. Как эта женщина возникла между ними сейчас, всполохом прожектора, высвечивающим его, беглеца в непроглядную ночь сиченевских глаз? — Любит? Ее моя мать ко мне подослала. Ну, сначала мы случайно переспали, а потом… она чем-то приглянулась ее паучейшеству. — Просто она на тебя так смотрит… знаешь, на меня так смотрит Яо. — Тебе показалось, — Чендлер пожал плечами, хотя в очередной раз проклинал сестру за уничтожение «Фальшивой ноты»; да что ж ты за сука, ни себе, ни людям. — Ты влюблен и во всех видишь какие-то… намеки. Лань Сичень закусил губу, немного поразмыслил. — Мне кажется, да. Вижу. — Ха, и во мне? — Чендлер ощутил себя террористом-смертником. «Да, да, да, да, скажи это и дай мне возможность сказать, дай мне повод!» — Да. Мне кажется, ты все еще думаешь о том человеке. О котором мне рассказывал. Чендлер, ну… — Белоснежка крепче сжал его руку. — Я могу тебя оправдать, скрывать свои чувства бывает тяжко, это… это толкает людей на самые нелепые поступки, которые они не в состоянии объяснить ни себе, ни окружающим. У меня от твоих закидонов уже нервный тик, ты бываешь… блин, серьезно, ты жесток. Но… я могу… в какой-то мере тебя извиняет… твое положение. Я знаю, что такое зависть к чужим отношениям, я сам себя, наверное, вел как абсолютная дрянь. Поэтому мне сложно сердиться на брата, я ребятам тоже нервы мотал. У людей такое безоблачное счастье, первая любовь, а я… Но, может быть… я не имею права давать тебе советов, потому что я сам никогда бы на это не решился, если б не странное стечение обстоятельств… ты не думал открыться ему? Он ведь… я надеюсь, он жив? Все не… окончательно? — Он меня не понимает, — грустно улыбнулся командир Цзян и, поднявшись, потрепал его по макушке. — Может, оно и к лучшему. У сына музыкантши нет таланта к музыке, у сына писателя полное непонимание намеков и метафор. Мендель, ты был неправ! Все-таки не стоило его на первом курсе бить башкой об унитаз. Что-то там непоправимо сдвинулось.