Пластиковые пионы

Прежде, чем отправиться в горы Сишань и устроить там немного скандал, а немного — заговор, генерал Юй внезапно нагрянула с визитом в резиденцию Лань. Сад отчаянно цвел, в воздухе стоял густой аромат, перебивавший добиравшиеся сюда запахи мегаполиса. Впрочем, романтическая атмосфера не задалась. Генерал принес бутылочку белого вина, разлил по бокалам, но Паучиха к своему не прикоснулась. Время шло, вино грелось, в тишине шум ветра в ветвях и отзвуки автодороги сливались воедино. — Как Янли? — спросил Лань Цижень. — Засекречено. — А сама ты как? — Строго засекречено. Они помолчали. Его тревожила ее усталость, ее молчание, напряженность ее позы, горькая усмешка в углу ярко накрашенного рта. Он понимал. Когда Вэй Усянь угодил в тюрьму, она вела себя точно так же — спокойнее обычного. История, которой не суждено было войти в учебники, творилась где-то за его спиной, но у нее перед глазами. — Мой твоему губу разбил, — сухо сказала она, поправляя на запястье часы с усыпанным лиловыми камушками циферблатом. Стрелки двигались над морем этого сияния, какие-то особенно нелепые среди множества сапфиров и аметистов. — И вот всю жизнь у них так. — Всю жизнь, — подтвердила госпожа Юй. — Что они в нем находят, Женьшень? Честное слово, уронил бы ты на него в детстве кастрюлю с кипятком, всем бы легче было. — Они бы любили его за шрамы, — мрачно ответил генерал Лань, — как с детства любят за синяки и ссадины, которые сами и оставляют. И ты меня б убила за ту кастрюлю. — Убить надо было кое-кого другого. Снова наступила тишина. Какая-то птица в ветвях разразилась трелью. Генерал Лань подумал, что прежде здесь таких певуний не водилось. Хорошо, если их сад станет новым оазисом в чудовищном пыльном городе. — Говорила ты со своим? — спросил он, зная, что разговор неизбежен. — Говорила, без толку. — И мой… все отрицает. — Мой может заотрицаться до полного безумия, я-то ведь не слепая, и Мянь-Мянь, и все охранники в резиденции. Слухи… полагаю, слухи об их связи сильно преувеличены, но лучше б они потрахались, чем несли околесицу про настоящую мужскую дружбу. Какая дружба? Чендлер плавится, как масло, при виде твоего оболтуса. А ты еще и вырастил трепетную орхидею, он истерики устраивать мастер, а дать отпор… Но я, как мне помнится, не растила мудака и насильника. — Ты думаешь, Сичень там на положении пленника? А что до насильников… Губительница бы сказала, что все мужчины таковы по природе. Паучиха протестующе тряхнула головой, пышные кудрявые волосы, не удерживаемые заколками, рассыпались по плечам. Седина в них, смоляных, теперь — может быть, на солнце, а может, ход времени для нее становился быстрее — сверкала серебряными нитями необычайно ярко. — Она войну прошла… ту. И… так… как мало кто прошел. Тарантул без единой царапины обошелся, а она… — Но я ее смерти радовался, как Новому году в детстве, и даже того не стыжусь. Дурной ли я человек? — Все мы дурные люди. Она, пожалуй, к половине из нас была даже… милосердна. Генерал Лань пожал плечами вместо ответа. Паучиха появилась в их доме, когда Губительница была еще жива и буквально губительна для всего живого. Он огреб не меньше проклятий, чем брат за женитьбу на Джеки Ван. Один «привел замужнюю шлюху», другой «женился на сумасшедшей», в общем, сразу понятно, в кого пошли дети. Наверное, она теперь, постукивая простой синей тростью (по его голове), бубнила бы «я же говорила», но он с негодованием сказал себе, что соглашаться с призраком матери не намерен. В чем винить детей, если у них такие воспитатели? Он отчаянно жалел и Сиченя, и детишек Цзян, и беглецов, не по своей воле оказавшихся далеко-далеко, в чужой стране, и Мянь-Мянь, скрывавшую чувства даже от самой себя, и даже глупого гуаньшаненка с его смешными букетами, который не представляет истинного положения дел. Разговор зашел в то русло, откуда нельзя было выгрести в нужном генералу направлении. Впрочем, вопрос этот всегда невовремя: то Юй Цзяюань была замужем, то беременна, то в трауре, то слишком занята, то его племянник разбил сердце ее дочери, то ее приемный сын угодил в тюрьму, в общем, не нашлось за четыре десятилетия ни одного момента, когда бы Лань Цижень со своими романтическими стремлениями оказался к месту. Так что, вспомнив в очередной раз, сколько им обоим лет и как быстро пролетят оставшиеся, он перешел в наступление. — Цзыюань, — торжественно произнес он. — Давай поговорим о другом. О нас! — А что говорить? Мы с тобой с большой вероятностью рассоримся, — поморщилась она, — если дети продолжат вести себя в таком духе. — Я считаю… наоборот. — Что ты придумал? — Паучиха подняла бровь. — Впрочем, не говори, я вижу, что у тебя в кармане пиджака коробочка. Кольцо? Он вдруг смутился, кивнул и полез в карман. Опуститься на одно колено она ему не позволила, хотя он, конечно, с легкостью бы проделал это даже в свои неюные годы. — Кольцо возьму, — решительно сказала генерал Юй, любуясь бриллиантовыми бликами на голове драгоценной пантеры. — Но не тебя в мужья. -Я знаю, — Лань Цижень понимающе кивнул. — Я и не ждал от тебя другого ответа. Но… просто помни, что ты мне так чертовски дорога, как не была бы дорога никакая другая женщина. Что бы ты ни сделала… и что бы ты ни сказала… кем бы… и с кем бы ни была. Ты меня не люби, никто не настаивает. Я тебя люблю, демоница, всю жизнь и каждый день. Прими это к сведению. Наверное, это Фэнмянь любил тебя так, как никто не посмел бы. А я… тихо прожил жизнь, полную любви к тебе. И если о чем и жалею — разве что… что не сказал тебе раньше. Я б и в ту нашу первую встречу сказал, что ты моя судьба, хоть и… не моя женщина. — Я тебе это припомню, — на лице Паучихи мелькнула острая, как лезвие меча, улыбка. — Очень, очень скоро. А кольцо не ты выбирал, слишком экстравагантное. — Сичень посоветовал. Госпожа Юй покрутила пантеру Cartier, обнимающую теперь ее палец, и спросила, расстроится ли Лань Сичень, узнав, что она отказала его дядюшке. Генерал Лань отмахнулся. Нечего всякой мелочи лезть в личную жизнь взрослых людей.

***

Чендлер не носил костюмов и теперь, стоя перед зеркалом, никак не мог понять, хороша ли посадка. Ему было, конечно же, неудобно. А он должен так облегать или все-таки, как и говорила прежде Янли, не стоило злоупотреблять жареной картошкой? К его спортивной форме у тренера все еще имелись претензии, несмотря на угрозу быть расстрелянным за госизмену. Янли вообще когда-нибудь оказывается не права? А глухой графитовый даже с белоснежной рубашкой ему не к лицу. Лань Сичень из вежливости постучал по стеллажу за неимением двери. — Как я тебе? — Чендлер обернулся через плечо. — Я никогда не носил костюмы, но я впервые лечу к соседям в новом статусе и… Ювелир был в хорошем настроении. Что, чикагский пижон прислал ему очередную пачку одинаковых фотографий в новой панаме? Или расщедрился и вывалил на него отретушированные снимки своей цыплячьей тушки? Впрочем, в таком случае Белоснежка страдал бы с удвоенной силой оттого, что из Китая совершенно ничего не летает в США, а если летает, то ведь совершенно нигде не купить билет, а если и купить, то нет у него для такого решительного поступка ни рук, ни мозгов, ни силы воли, ни морального права. И автоматчики по периметру, автоматчики. — Кто угодно захочет стать твоей сучкой, Флеш. Ну, или как там у вас принято в БДСМ. — У меня строгий ценз, — Чендлер бросил на Лань Сиченя долгий выразительный взгляд; ты смотри, какие шутки он шутит. — Предпочитаю мужчин моего роста… и служу Китайской народной республике. — Душой и телом? — Ну, мой народ достоин моего тела. А душу мне иметь не положено. Лань Сичень приобнял его за плечи, обтянутые серой тканью пиджака. — Ты со всем справишься. — Дождись меня, — вдруг сказал Чендлер. Лань Сичень в нерешительности посмотрел на него, отстранился и отошел на пару шагов. Он и вправду собирался уехать после завтрака, отвлекся на собаку, сказал, что расставание с Керестани прямо сейчас смерти подобно, нужно как следует с ней попрощаться. И весь день то бегал с ней по саду, уставая через десяток шагов, то валялся с псиной на диване и на ковре, подставляя лицо ее назойливому языку. Чендлер понимал, что погиб: сам по себе Белоснежка, может, и не лучший мужик, и характер у него не подарок, и красоте своей ланьской он враг с вечным курением, недосыпом и дурным питанием, но вот когда он смеется и треплет по загривку эту мохнатую тварь… С собакой попрощаться. Конечно! Лжец, лжец, лжец. — Дождись меня, пожалуйста, — повторил командир Цзян, уже привычно пытаясь поймать его за какую-нибудь конечность, в идеале руку, в фантазиях — не совсем. — В меня… в нас стреляли, снайпер не найден, зацепок нет… это призрак, что ли?! Мне не стыдно признать, что я боюсь, Белоснежка. Я жесть как боюсь. — Вряд ли они настолько безумны, чтобы застрелить тебя на Красной площади. Что ж, Чендлер поначалу даже радовался, что покушение можно использовать как повод удержать Сиченя. Посмеивался — какие же дураки! Однако магия пули — пуля таинственным образом исчезла, хотя она совершенно точно вошла в перламутровое панно, а затем в стену — перестала действовать. Надо придумать новую. — Я усилил охранные меры. Я боюсь за тебя. — Но я-то кому нужен?! — Лань Сичень развел руками. — Мне! — Флеш, ну… что… — Я так рад, что мы с тобой помирились! Я не переживу, если что-то с тобой случится. Прости еще раз, что повел себя, как мудак. У меня просто мозги плавятся от всего, что происходит. Я не был таким, правда, я… я не буду таким. И в Москве меня ждет очень, очень тяжелая встреча, — командир Цзян напустил на себя расстроенный вид, но и вправду — радоваться тут нечему. — Матери было лет двадцать пять, когда она возглавила «Красных пауков», она была женщиной в мире, где рулят мужики, и все ее слушались, все ее боялись, все вытягивались в струнку, когда она входила, а я… Мне тридцать четыре, я мужик, еще какой мужик, и… я так не могу. Смотрю на этих дедов в медалях и погонах и чувствую себя школьником, который в мамкин китель залез. — Тогда уж в мамкино ципао! — Да она, кажется, в форме туда летала. Когда она надевает ципао, переговоры вести уже нет смысла. — О да… — Лань Сичень улыбнулся, однако напряженно и искусственно. — Так, слушай, Чендлер, ты охренеть какой мужик и ты их всех сделаешь, понял? — Я хочу, чтобы кто-то меня ждал. Хочу приехать и ныть у тебя на плече, какие все суки и как я устал. — Приезжай ныть в резиденцию Лань. Дядя будет рад тебя видеть.Принесешь ему каких-нибудь сплетен из России, ему будет интересно узнать, как все изменилось. Он же учился в Москве. — Может, и приеду. Но я хочу… чтобы кто-то ждал меня здесь. Просто дождись меня и уезжай сразу после. После завтрака. После обеда. После прогулки. После моего возвращения из Москвы. После очередных непростых переговоров. Завтра утром. Завтра днем. Вот сходим в оперу и тогда… Осенью так красиво, поехали вместе в парк, а потом… После завтрака. После обеда. После прогулки. После ужина. После моей командировки в Ханой. После саммита в Дели. После… После смерти, короче, лет через пятьсот. Однако Лань Сичень, казалось, тоже принял какое-то решение и попытался возразить: — Ну, слушай, меня дядя убьет, если я тут буду слоняться в твое отсутствие. — Почему? — Мне… так кажется. Он очень недоволен, что я до сих пор здесь. Чендлер не стал спрашивать. Значит, те слухи, о которых говорила его мать, дошли до резиденции Лань, и в голове у деда Женьшеня его драгоценный племянник… пал жертвой обаяния командира Цзяна? Отдался ему под дулом пистолета? Или, натворив дел, легкомысленно бросил своего американского мальчика, чтобы остаться в тесных объятиях друга детства? На кого старшие возлагают вину за произошедшее — пока-не-произошедшее? — Я не умею носить костюмы, — продолжил командир Цзян. — Когда мать стала главной восьмилапой демоницей Китая, в ее честь был прием, говорят, такой, что на него грохнули, скажем… десятилетний бюджет Камбоджи. А я… просто полечу в Москву. Посижу там, как пень с глазами. Я хорошо говорю на русском, почти без акцента, я много лет там работал. Но не на таком уровне, не с такими людьми. Я не умею… держаться в их обществе. И мне все равно почему-то обидно, что в мою честь никто не танцевал под ярусной люстрой с бокалом шампанского. — Но ведь это можно устроить, — растерянно ответил Лань Сичень, похоже, ощутив очередной укол сочувствия по отношению к Чендлеру. В конце концов, у Флеша и вправду тяжелый период. Сам он, наверное, окончательно сошел бы с ума в таких обстоятельствах, а Чендлер еще ничего, держится. Чендлер не только «еще ничего» держался, но и выразил бурный энтузиазм: — Устроим сейчас! — Ты о чем? — Люстра тут так себе, шампанского ты не пьешь, но… потанцуй со мной. — Я мужчина. Вот черт! Белоснежкой сегодня на удивление трудно манипулировать. Какая чикагская муха его укусила? Или дядюшка снова позвонил с нравоучениями? — Я заметил, — командир Цзян усмехнулся. — А я не умею танцевать. И что нам помешает? Он потыкал в телефон и включил музыку, а потом протянул руку Лань Сиченю. Тот сомневался. — Я умею, но… это умение мне ни разу в жизни не пригодилось. — Сейчас пригодится. Будешь вместо дамы. — Тьфу, Чендлер, не буду я… и я терпеть не могу эту песню, она мне мозоль в ушах натерла еще в… Сопротивление, как обычно, было бесполезно. Чендлер положил ладонь ему на талию, резко притянул к себе, не заботясь о том, не слишком ли сильна и жестока хватка. Лань Сичень удивленно захлопал глазами, потому что в очередной раз пропустил момент, когда можно было увернуться или дать отпор. Хоп — и уже не сбежишь. — А мы уже стоим в нужной позиции. Ну, как я это понимаю. Сам командир Цзян, сжимая запястье ювелира, вдруг поразился тому, какое оно тонкое и хрупкое по сравнению с его собственной рукой. Если нажать чуть сильнее, можно… — Ты мне руку сломаешь! — подтвердил Лань Сичень его мысли. — Если будешь плохо себя вести. Его пальцы скользнули между пальцами «друга детства» (кажется, кавычки здесь становятся все более уместными), и того бросило в жар от какой-то пугающей неуместности в соприкосновении их ладоней. Лань Сиченя танцевать учила не женщина, а Вэй Усянь, и уже взрослым. Это было единственное «живое» действие в их тогдашней дружбе — в основном же они трепались о вещах, к реальной жизни совершенно неприменимым. С Вэй Усянем танцевать было очень весело и нелепо, и больше всех веселился Ванцзи, на чьем бесстрастном лице Будды мелькала тогда еле заметная улыбка — для большинства людей эквивалентная заливистому смеху. Ванцзи нравилось, что брат и возлюбленный ладят. Ладили. С Чендлером ровно то же действие приобретало пугающий оттенок и, когда они сталкивались коленями или задевали бедра друг друга, откуда-то из глубин памяти выползала утренним туманом сцена, которой, конечно, никогда, никогда не было. Он же тогда все придумал. I can hear the sounds of violins Long before it begins Make me thrill as only you know how Sway me smooth, sway me now… «А я все время в ней violence слышу», — подумал Лань Сичень. Они двигались в разном темпе, его подводил музыкальный слух, Чендлера — полное отсутствие навыка и ультимативное желание вести. Споткнувшись, Сичень задел щекой щеку Чендлера, плохо выбритую и оттого колючую. Тот, кажется, не собирался следовать музыке и поддаваться попыткам Лань Сиченя превратить их танец собственно в танец, а не в однополую пародию на ситуацию «пытаюсь ненавязчиво облапать красотку в клубе». Впрочем, Чендлер этим и занимался, но плохому-то танцору мешает либидо, а танцорам абсолютно бездарным и собственные ноги — злодеи-диверсанты. Поэтому после очередного странного движения Лань Сичень вышел из состояния недоумения и возмутился: — А ногу ты мне за что отдавил? — А вот это я случайно, — Чендлер закрыл глаза, чтобы чувствовать только дыхание Лань Сиченя у себя на лице, холод его руки, его тело ближе, чем допустимо между друзьями. Даже самыми-самыми лучшими друзьями навсегда. Клялись ли они в детстве в вечной дружбе? Клялся ли он гуаньшаненку в вечной любви? — Все, хватит, у меня кружится голова, — Белоснежка выкручивался из его объятий, как кот, которого несут мыться. — Давай постоим. Я тебя держу. — Да не надо меня держать!.. — Лань Сичень оттолкнул его, потому что Чендлер смилостивился и позволил это сделать, но тут же пожалел; Белоснежка — человек ненадежный, его отпустишь — и все, ветром унесло, стой, как дурак. — Черт побери, Флеш, ты и в самом деле сошел с ума! Ну что… что с тобой, что происходит? Чендлер еще плыл по теплым волнам их двусмысленного танца, еще ощущал спину Лань Сиченя под своей тяжелой ладонью, а потому, смягчившись, потеряв остатки воли, снова потянулся к нему: — У меня к тебе будет очень серьезный разговор, Белоснежка. Но… после Москвы. Мне почему-то кажется, что тогда для меня все изменится. — Я обещал дяде вернуться! — Лань Сичень сделал шаг назад, и напряженность в его позе, голосе, взгляде отрезвила Чендлера, однако недостаточно. — Это всего неделя. Нет, если хочешь, я скажу тебе сейчас… только… пожалуйста… — Командир Цзян, вам срочный… пакет. — Пакет, мать вашу, — прошипел Чендлер, понимая, что, во-первых, момент упущен, а во-вторых — они опять в какой-то компрометирующей позе. Какой, блин, пакет? Конверт из Ордоса.