Пластиковые пионы

Спустя две недели, Чикаго — Милый, мне кажется, детям нужно что-то попроще Рахманинова. — Мгм? — Ванцзи посмотрел на супруга с тем редким выражением, которое означало «я в твое творчество не лезу, когда ты не просишь». Вэй Усянь немного смутился, но пустился в объяснения, небрежно опершись о фортепиано: — Ну, любовь моя, я не хочу сказать, что эти твои подопечные тупые или какие-то… неполноценные. Они все просто прелесть! Но милый, они же ДЕТИ. Сыграй им, я не знаю… «Времена года» Вивальди, пусть угадывают, где зима, а где весна… Ванцзи повторил свой убийственный взгляд. — Ой, ну я не знал, что они это уже прошли! — художник развел руками. — Прости, пожалуйста. Как насчет… Чайковского? Ванцзи закатил глаза и, вернув себе ту самую непроницаемую маску Будды, которая когда-то так раздражала детишек Цзян, невозмутимо продолжил репетировать. Для того, чтобы потешить Вэй Усяня, он начал играть «Русскую пляску» Чайковского и внезапно на середине, не замедляясь, перешел на «Турецкий марш» Моцарта. Художник понял, что над ним издеваются. Юмор у Ванцзи был, конечно, своеобразный.

***

Центр для нейроотличных детей, где периодически волонтерил Лань Ванцзи, находился недалеко от их с Усянем дома, но переживания последних недель были слишком болезненными. Он не мог идти к детям с тяжелым сердцем и постоянно крутившимися в голове мыслями о том, что брат его ненавидит за предательство. Иногда, пораженный собственной виной, он забывал, как наливать чай в чашку, или хотел весь день сидеть в самом дальнем углу дома, будто мысли стали диким зверем, рыскающим по комнатам, и, если хорошо спрятаться, можно было избежать встречи. Он не мог объяснить этого Вэй Усяню и к тому же знал, что не контролирует свои действия, что будет расчесывать руки при детях. А им не следовало видеть, как теряет самообладание человек, на которого они равняются. В детстве и в юности Лань Ванцзи, отцовское разочарование, избежал участи быть ОБРАЗЦОМ, НАДЕЖДОЙ и ОПОРОЙ, которая вдвойне свалилась на Сиченя. Ему разрешили быть уязвимым. Однако теперь, заходя в музыкальный класс, он знал, что из обычного композитора и музыканта превращается в «хороший пример», в символ того, кем могли бы стать эти ученики — быть может, тоже чьи-то разочарования. Не родители, не педагоги, так мир вокруг объяснит им, что из них ничего не выйдет. Его музыка должна быть громче, чем весь мир. Это называлось словом «долг». Это он понимал и мог сформулировать. Их было семеро. Ему казалось, что их семьдесят или семьсот. Они его обожали. Он мог не говорить с ними, основная нагрузка ложилась на мисс Смит, но он играл для них, он помогал разучивать простые пьески, он придумывал для них музыкальные загадки и викторины. У них была одна на всех музыка, слова не требовались, но требовалось нечто большее — выдержка, терпение, моральная устойчивость. Лишь убедившись, что брат простил его, Ванцзи смог вернуться в центр и понял, как сильно ему не хватало той странной и шумной компании. — Здравствуйте, — мисс Смит, скромная, милая женщина лет сорока, заулыбалась при виде Ванцзи. — Давно вас не было. Мягкий свет, мягкая мебель, доска для рисунков — кто-то на днях нарисовал там подробную схему здания, кто-то другой добавил человечков, у которых имелись только головы и ноги, но не было туловищ, эдакие разноцветные головоножки. Небольшой «огородик» на широких подоконниках — кто-то из детей уже дергал его за штанину и рассказывал, что вырастил самую настоящую фиолетовую морковь. Ванзи здесь нравилось. Он ко всему хотел применять слово «хорошо». — Мгм, — Ванцзи опустил голову, всем своим видом демонстрируя, что раскаивается в преступном пренебрежении обязанностями. — Надо чаще. — О, вы не должны приходить чаще! — она замахала руками. — Вы же волонтер. Он решительно мотнул головой, мол, не оправдывайте меня, я оставил вас одну с толпой детишек, пообещав, что буду помогать. — Дети очень скучали, — подтвердила она. — И я. В этой фразе Ванцзи, не особенно чувствительный к интонациям, не расслышал легкого оттенка флирта. Лань Ванцзи не собирался играть ничего «попроще» и «понятнее детям», поэтому, как только они оставили идею задушить его в объятиях, без промедления обрушил на них Рахманинова. Завороженные скорее движениями его пальцев, чем звуками, дети забыли о своих стульчиках и диванчиках — преподавательница попыталась осторожно увести их от фортепиано, чтобы Ванцзи не мешали играть, но он, глянув на нее, еле заметно покачал головой, и мисс Смит сдалась, оставив толпу детей возле него. Они сперва слушали его в благоговейном оцепенении и молчании. Но вскоре начали толкаться и ерзать — так и вышло, что некто по имени Джонни, пытаясь подобраться поближе к своему кумиру, толкнул некого Майки, а тот держал в руках початую коробочку сока, которую и выронил так удачно, что залил липкой оранжевой жидкостью фортепиано, соседей, пол и белоснежную футболку Лань Ванцзи. — Срочно извинись! — сказала мисс Смит, хотя требовать извинений у коробочки сока, единственной виновницы ситуации, было нелепо. Но хором извинились все, использующие устную речь, включая Лань Ванцзи, который тут же сообразил, что извиняться предлагается перед ним и строго ответил: — Не виноваты! Тем не менее, концерт пришлось на некоторое время прервать. Мисс Смит, уже сама почему-то продолжая извиняться, отвела музыканта в соседнюю комнату, где предложила переодеться в футболку фонда, подходящую ему по размеру. Лань Ванцзи согласился с мыслью, что продолжать занятия в заляпанной соком одежде немного неудобно, но, сняв свою, обнаружил, что на «фондовой» есть надпись. И вот уже с этой надписью он был не согласен, поскольку счел ее нелогичной. Мисс Смит прослушала, о чем он ее просит, потому что думала — неплохо бы продолжить концерт вообще без футболки… и без детей. Нет, не подумайте, пусть просто играет Рахманинова. Она же в курсе, что он в браке. Да-да. Он так здорово ей помогает, дети и родители в полном восторге, но почему он такой красивый?! Неужели… неужели нельзя быть чуточку уродливее, чтобы она не путалась в именах собственных учеников, когда он, увлекшись мелодией, опускает длинные ресницы и чуть откидывает голову назад? И… как могут быть у китайца такие светлые, прозрачные глаза, такая бледная кожа? — Маркер, — повторил Лань Ванцзи. — А, — она отмахнулась от своих мечтаний и, поискав в ящике стола, нашла черный. — Он как раз по ткани. Он с довольным видом кивнул, зачеркнул часть надписи и дописал рядом то, что считал нужным. Так что вместо «У меня аутизм, будьте терпеливы» получилось «У меня аутизм, и я Лань Ванцзи». Никаких противоречий.

***

Лань Ванцзи, поправляя на себе футболку, спустился вниз по лестнице. С непривычки — в конце концов, месяц с лишним прошел! — урок его измотал. Он действительно поиграл с детьми во «времена года», они прекрасно справились, он переживал, что им скучно. Потом играл для них известные композиции задом наперед, задача была адски сложная, но кто-то — кажется, Майки — заметил, что он все же сбился в середине «Турецкого марша», за что получил дополнительный балл в их дурацкой системе оценки. Лань Ванцзи придумал новое задание для следующей встречи — «найди ошибку». Но никаких баллов! И палочек с солнышками тоже! Он считал, что системы оценивания должны прекратить свое существование как явление. Его они достали еще в годы учебы и ежегодного участия в конкурсах, где ему регулярно снижали баллы, черт возьми, за внешний вид. Паучиха тогда нашла портниху, которая сшила ему безупречно мягкий костюм, по форме повторяющий классический, но из трикотажа. Все равно было неудобно, и он полюбил неформальные концерты, куда можно было одеваться как угодно. Размышляя о том, почему люди так помешаны на соответствии одежды мероприятиям, на лестнице он столкнулся со странно взбудораженной девушкой. — Ой, вы же тот самый Ванцзи, про которого мой Джонни постоянно говорит! Композитор мог бы сказать, что восьмилетний Джонни В ПРИНЦИПЕ постоянно говорит о вещах, которые его сильно интересуют — о музыке и бабочках. Он не смог определить, приходится она Джонни мамой или все-таки старшей сестрой — очень юная на вид. — Вы же еще играете на терменвоксе? Это же вы! Я обожаю терменвокс, но его так редко можно услышать вживую… — Будет концерт, — процедил Ванцзи как можно вежливее, имея в виду, что у него планируется очередное выступление, и там он будет играть на терменвоксе. С детьми он прекрасно ладил, они его не утомляли, но прямо сейчас его коммуникативный ресурс внезапно приобрел отрицательные значения. Ему хотелось очень срочно надеть шумоподавляющие наушники и со всех ног бежать домой, даже если Вэй Усянь в дерьмовом настроении. Он просто больше не хотел ОТВЕЧАТЬ на вопросы, которые, на его взгляд, не имело смысла задавать. — Ваш? О, я приду обязательно! — продолжала щебетать незнакомка. — А вы знаете такую исполнительницу, Джеки Ван? Вас же так мало, кто играет на терменвоксе, вы, наверное, обо всех слышали… Ванцзи, уже намеренный уйти, замер. Он не ослышался? Она сказала… она только что сказала… — Как?.. — выдохнул он почти беззвучно. — Джеки Ван. Слышали о ней? Я никогда раньше не слышала, а тут на одном канале вышло видео, канал называется «Кто готовил Стивену Хокингу», и у нее, оказывается, такая ужасная история, и эта композиция, как ее, что-то про убийство, это же такая пророческая вещь, знаете, мне кажется, такие люди способны предчувствовать… Паучиха считала самым важным научить его отвечать на вопрос «Где болит?». Но он не знал, где именно у него болит, когда он слышит это имя… или эту музыку. И где болело, когда из его жизни вырвали Вэй Усяня. И что с ним творилось, когда «пауки» похитили Лань Сиченя. «Где болит? Зайчик, где болит? Где болит?» Ванцзи ответил ей одними губами, потому что у него совершенно закончились силы говорить. — Что? — Это… моя мама.

***

Вэй Усянь никогда прежде не видел своего мужа в таком состоянии. Он вернулся домой с интервью для одного видеоблогера (как низко довелось пасть!) и застал Ванцзи у экрана ноутбука… в слезах. Ванцзи почти никогда не плакал во взрослом возрасте. Вэй Усянь помнил только что-то из детства — долгий вой, который могло бы издавать животное, но не этот молчаливый, элегантно небрежный, невозмутимый молодой человек, похожий на безупречную храмовую статую. Но сейчас из широко распахнутых глаз Ванцзи по гладким щекам текли слезы. Прекрасная плачущая скульптура. — Милый, — позвал его Вэй Усянь. Что он там смотрит? Что это за звуки? ЧТО ЭТО, ЧЕРТ ПОБЕРИ? — Моя мама, ее музыка, мамина музыка, — повторял Ванцзи. Очень тихо в фоне играло что-то заунывное. На экране ярко накрашенная блондинка с вызывающим декольте указывала на черно-белое фото, на котором Вэй Усянь действительно узнал госпожу Лань, но такой, сияющей, улыбающейся, с цветами в волосах он ее не помнил. Он помнил призрак, бледную, исхудавшую женщину в развевающихся голубых одеждах, блуждавшую по дому и исчезнувшую, будто утренний туман — нет, она не умерла, она растворилась, развеялась, когда слишком сильно подул северный ветер. Какое-то время после ее смерти Паучиха не пускала их к Ланям, и Вэй Усянь потом удивился той перемене, которая произошла в ланьских мальчиках. Ванцзи перестал говорить, хотя и прежде болтливостью не отличался, Сичень напоминал привидение. Постепенно все как-то вернулось на круги своя, и никто не упоминал ни о госпоже Лань, ни об исчезновении их отца. Вэй Усянь сказал бы, что без этих двоих в доме стало легче дышать, но сама мысль о том, что сиротство хорошо повлияло на братьев Лань, казалась ему преступной. Тем временем блондинка энергично твердила, что гениальная пианистка, терменвоксистка и композиторша Джеки Ван стала жертвой семейного насилия — и это были один в один те слова, которые Вэй Усянь из лучших побуждений сказал Мэн Яо. Он еще многое сказал. Он хотел объяснить… предупредить… предостеречь, в конце концов! Откуда эта фифа все узнала? Кому сейчас есть дело до забытых музыкантш? Или этот гуаньшаньский ублюдок… но зачем?! Он с ума сошел от переживаний за мужика, с которым всего-то потрахался пару раз? Ну не пишет и не пишет он тебе несколько дней, чего цирк на весь мир устраивать… Какими бы ни были планы Мэн Яо, от НИХ, от ТЕХ, стоит ждать только худшего. Тут же художник заметил, что Ванцзи смотрит с удивлением уже на него. Что ж. Вот он, момент расплаты. Если завтра «пауки» (в любом актуальном составе, черт знает, что у них стряслось) распилят его на кусочки, Ванцзи хотя бы должен знать, почему овдовел. — Я… я должен кое-что тебе сказать, я думаю, тут есть связь, — пробормотал Вэй Усянь, опускаясь на колени возле кресла, где сидел супруг. — Я… я… наверное, я поступил как мудак. Но я сделал это ради нас, ради того, чтобы тебе не приходилось меня содержать, и… и ради Лань Сиченя, потому что не мог допустить… или думал, что не мог… Я опять херни какой-то натворил! И… так, я тебе все сейчас расскажу, но, пожалуйста, пожалуйста, пообещай мне… если для тебя мой поступок — настоящее предательство, ты не будешь терпеть. Пообещай, что, если это окажется для тебя слишком… мы расстанемся. Не прощай меня, если это непростительно. Не оставайся со мной только потому, что боишься быть один. Мы что-нибудь придумаем. Мы это решим. Но то, что я сделал… Ванцзи нажал на паузу, сполз с кресла на пол и, покачав головой, осторожно его обнял. И Вэй Усянь начал говорить, прижимаясь всем телом к нему, будто у него же ища защиты от собственной подлости.

***

«Где болит? Зайчик, где болит? Где болит?» Повсюду.