Пластиковые пионы

Резиденция Юй в Нанкине, двадцать лет назад — Мама, зачем ты родила А-Чэна! Госпожа Юй вздохнула. Этот вопрос время от времени всплывал на поверхность, но, кажется, в пятнадцать лет уже пора узнать правду. — Ты все время болела, мне нужен был запасной вариант, — спокойно ответила она, помешивая трубочкой коктейль с ликером; день был тяжелый. — Еще дурацкие темы для обсуждения есть? — Есть! — в голосе Янли звенела обида. — Он мне мешает! — Сделай так, чтоб не мешал. — Убить?! Госпожа Юй вздохнула еще раз. Рановато, рановато… Сама она спланировала убийс… простите, ликвидацию братьев в двадцать лет и провернула в двадцать пять. Как бы то ни было, не хотелось бы лишиться кого-то из детишек потому, что одно чадо украло у другого карманные деньги или сдало мамке с потрохами за очередную шалость. Доносительством они начали развлекаться уже давно — она просто вела табличку с перечнем прегрешений и обычно не реагировала, если только не доходило до вредных вещей вроде драк и курения. Впрочем, время показало, что драки — и периодически курение — так и не вышли из репертуара паучат. Доносительство тоже. -Дочь, — осторожно начала Паучиха. — Это радикальное решение вопроса и, мне кажется, преждевременное. Опытные полководцы начинают с победы в простых сражениях. Мне плевать, что между вами произошло, но, если ты настроена серьезно, сначала разберись, как обыгрывать его в мелочах. Он же научил играть тебя в шахматы? Ты выигрываешь партии с ним? — Я обыгрываю братца Ланя! — Не считается, — Паучиха отмахнулась. — Он поддается, чтобы ты не обиделась. Вот когда начнешь побеждать А-Чэна, сможешь сказать, что ты хороший игрок. И да, Янли, перевернуть шахматную доску и побить ею брата — не победа. — Но это и не ЕГО победа, а значит, технически… победила я. — А ты довольна такой победой? Янли повозмущалась, но пообещала подумать об этом и умчалась, оставляя за собой, как всегда, хаос и разрушения. Паучиха устало поставила бокал на стол. Вот черт! Мало того, что их девять месяцев нужно таскать в себе и тратить свой кальций на их мелкие косточки, мало того, что рожать их — адская пытка, так еще и всю оставшуюся жизнь нужно их воспитывать! Хорошо было Великому Красному Тарантулу — у него для таких вещей имелись жены и любовницы, с которыми он заделал определенное количество неблагодарных потомков. Из этого выводка ПО РЯДУ ПРИЧИН выжила только Юй Цзыюань, в общем-то, не припоминавшая, чтобы и мать, бывшая танцовщица, о чем-то полезном с ней разговаривала. Только-только госпожа Юй разобралась с половым воспитанием подростков, по большей части еще и мальчиков, так теперь пришло время цитировать «Искусство войны» в надежде, что все доживут до применения полученных знаний, а не падут жертвой паучьих разборок. — Надо было завести жену, — сказала Паучиха закатному солнцу за окном. А получалось — только любовниц.

***

Комсомольск-на-Амуре, десять лет назад После экскурсии на авиационный завод имени Гагарина в составе международной делегации, «Красные Пауки» под предводительством молодого командира Цзяна перешли к неофициальной части мероприятия. Но плану «напиться» («напиться с русскими» / «напиться с китайцами», в зависимости от национальной принадлежности каждой из сторон) не суждено было воплотиться в жизнь. Молодежь, поверхностно перезнакомившись, улизнула под вечер в бар с хорошо изолированной VIP-зоной, но удручающей барной картой, а «за старшего» с ними увязался подполковник ФСБ, блеклый, по-мальчишески подвижный мужчина со старомодными усами, без которых выглядел бы младше Чендлера. Только-только все расслабились и смирились с присутствием подполковника — а тут и острые куриные крылышки принесли — как в дверном проеме возникла Янли, невозмутимая, словно разведчик из американского кино. Однако воздух вокруг нее почти физически наэлектризовался, а музыка, доносившаяся из основного зала, смолкла. Это была всего лишь пауза между песнями, но в наступившей тишине под перекрестным огнем настороженных мужских взглядов Янли медленно взяла со стола початую бутылку водки, сделала несколько глотков и, взяв бутылку за горло, с размаху обрушила ее на край стола. Все вздрогнули. Загулявшие «пауки», встав, как по команде, вежливо извинились на двух языках, откланялись и в ногу вышли из бара вслед за Принцессой. Чендлер остался. — Пиздец, — весомо сказал ему на ухо подполковник, ненавязчиво тыкая коленом в бедро. — Нет, это моя сестра, — ответил Чендлер, подгребая к себе поближе осиротевшие закуски. — Мало вам диктатуры, — с преувеличенным сочувствием вздохнул подполковник. — Какой еще диктатуры? — так же преувеличенно удивился командир Цзян. — Не замечал ничего такого. Вы что-то путаете. Атмосфера была безвозвратно разрушена. Представители «принимающей стороны» посидели немного и расползлись кто куда, и через час в VIP-зоне остались двое — Чендлер и тот самый ФСБ-шник, который ну совершенно, абсолютно, ни капельки не клал ему руку на плечо. И шею его над воротником джинсовой куртки не задевал. Просто за опустевшим столом было очень, очень мало места. Или слишком много. Чендлер посомневался — может, агорафобия у человека или замерз… и пьет он безалкогольное пиво. Непрофессионально даже как-то. — Вы, наверное, поострее любите? — поинтересовался подполковник, жадно наблюдая за тем, как командир Цзян обгрызает куриные крылья. — Я всеяден. — Вы хорошо говорите по-русски, почти без акцента. — Мне нравится язык, — пришла очередь подъесть невостребованные гренки с сыром, а там еще рыбки можно навернуть… — Литература, музыка… кухня. — И женщины? — Женщины? — переспросил Чендлер, слегка дернув углом рта, но не позволив себе улыбнуться. — Послушайте, я не люблю тратить время зря и я вижу, к чему все идет. Потрахаемся? — Я не пидор, — ФСБ-шник резко отодвинулся от него. Слишком резко. Командир Цзян понял, что попал в точку. — Я тоже, — сказал он. — Предложение не отменяется. — Предложение п… принимается. — Я гренки только доем. Не люблю, когда еда пропадает. — Что вы скажете, если кто-то на вас донесет? Чендлер тщательно вытер руки салфеткой, повернулся к нему и посмотрел в глаза так, как учился годами. И тренировался на Ло Цинъян. Она говорила, что смешно, но устоять трудно. — Донесет, что мы с коллегой решили обсудить рабочие вопросы в спокойной обстановке? — ухмыльнулся он, подцепляя пальцами узел галстука «коллеги» и чуть-чуть оттягивая на себя. — Донесет, что я переспал с первым встречным? Донесет кому, моей матери? Моей сестре? Председателю компартии Китая? Вы за себя-то не боитесь? — За… мою репутацию? — За свою задницу, дружок, — прошептал Чендлер, второй рукой заползая подполковнику под пиджак. — Все слились, не оплатив счет, я заплачу… но ты отработаешь. Он опять попал в точку, болезненную, зудевшую, похоже, много лет. За несколько часов «коллега» был с коммунистическим рвением оттрахан, утешен монологом на тему «один раз не вот-это-вот-все» и завербован. Возвращаясь под утро в отель, в бюджетный номер, который они занимали вместе с сестрой, Чендлер, уставший, с синяками под глазами и — иного происхождения — под одеждой, мысленно добавлял себе баллов в соревновании с Янли. Эта поганка устроила позорный скандал? Он поймал крупную рыбу. На член. Янли с влажными волосами встретила его в дверях. С едва тонированных фиолетовым прядей на сиреневую футболку капала вода. — Где шлялся? — Работал. — Ты у нас проститутка теперь? — Я у нас умею пользоваться своей привлекательностью. Кто-то же из нас двоих должен быть горячей штучкой. Янли закатила глаза и отправилась в постель. Чендлер, скинув ботинки, прямо в одежде рухнул на соседнюю кровать. Можно было снять гостиницу подороже, можно было жить в разных номерах, но они единогласно решили так. Они часто ругались, но они привыкли быть вместе, будто не погодки, а близнецы, сросшиеся невидимыми для окружающих частями тела. — Помылся бы, — буркнула сестра через какое-то время. — От тебя воняет каким-то чужим одеколоном. — Ты, я смотрю, тоже на рассвете легла? — О-о-о-о, — простонала Янли. — Твои новые друзья пришли со мной ругаться вчера. Откуда узнали, где мы остановились-то, А-Чэн? Пришлось показывать, что такое настоящее веселье. Бухать под попсу, серьезно? Мы угнали катер. Сука, мы угнали чужой катер! Потом сидели до рассвета на берегу, стреляли по бутылкам, ну, ты понимаешь, кто тут мамочка, да? Я, правда, попала в фонарь… ой, не спрашивай, рука дрогнула! Итого у меня есть кое-что интересное про контракты с КНДР, парочка полезных контактов и три предложения руки и сердца. Я уже отчет матери передала. Надо было, конечно, подождать, так безопаснее, но информация — она… заветривается. Тут надо взвешивать риски. — Пойдешь? — мрачно поинтересовался Чендлер. — Замуж пойдешь, спрашиваю? — У меня вообще-то жених есть. «Только в твоей голове», — хотел сказать командир Цзян, но почувствовал, что прошедшая ночь далась ему очень, очень тяжело. — Ты свою девственность для него бережешь? — резко спросил он, чувствуя на губах привкус желчи. В конце концов, надо бы ей поумерить головокружение от успехов. Загул с мелкими сошками еще не считается хорошей работой. — Мне есть, для кого, — без тени обиды ответила Янли и, забравшись под одеяло, моментально уснула. Чендлер так и лежал на гостиничной кровати. От куртки пахло чужим парфюмом и почему-то рыбой. А, он же перед уходом утянул со стола последний бутерброд… который превратился в кашу из салфеток, рыбы и хлеба. Надо все-таки выбросить. Всякий раз после секса на него накатывало такое опустошение. Даже если партнеры были красивыми, даже если ему не приходилось ничего делать самому, даже если ему нравилось — ему иногда и вправду нравилось — вмешивалось это липкое чувство извращенности произошедшего, этот распад на тело и сознание, который, наверное, бывает у тяжелобольных, страдающих от постоянных болей, но никак не у пышущих здоровьем молодых мужиков… Как там, французы называют оргазм маленькой смертью? А что это, если не смерть, когда ты смотришь на себя со стороны и думаешь, что ракурс-то, пожалуй, неплохой, можно еще и руки назад откинуть, чтобы торс эффектнее смотрелся? Что это, если не смерть, какой описывают ее те, кто пережил остановку сердца и принял за чистую монету выкрутасы агонизирующего мозга? Зачем это было нужно? Эти потные руки на его коже, щекотавшие шею усы, умоляющий взгляд, умоляющие стоны, умоляющие «быстрее» и «отделай меня, командир», какого хрена?! А что делать, когда перед тобой — красивая взрослая женщина, безупречное сочетание гладкой кожи, кружевного белья, красной помады, стрелок на веках, ласковых рук, игривого взгляда, и твое собственное тело как нельзя лучше отвечает ее потребностям, и нет мужчины — кроме девяностодевятипроцентных геев — кто не мечтал бы оказаться в этом утонченно-выверенном порнофильме, но ты сам — будто дурацкий попаданец из какого-то другого мира в сетевую новеллу про шпионов? — Янли, — позвал Чендлер, но она мирно сопела под одеялом. «Янли, мне плохо, поговори со мной» Через полчаса он убедил себя, что было не так уж плохо. Через час он уже в это верил. Когда они вернулись домой, Паучиха похвалила их за проделанную работу и отругала за пьянку, скандал и угнанный катер.

***

Где-то в небе над Россией Частный самолет должен был приземлиться в Москве через полчаса. Чендлер нервничал. Он плохо спал накануне, у него в голове вертелись строки из свидетельства о смерти Лань Янли и прилагаемого к нему письма, которое он тщетно пытался вырвать из рук Сиченя. «Ты не был мне мужем — так будь моим вдовцом». Тварь, тварь, тварь! Даже в ордосской конуре, даже в наморднике, накинутом нынешним положением и связанными с ним ограничениями, ей нужно дотянуться и укусить неверного супруга побольнее. Причина смерти — черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью, автокатастрофа. Достаточно, чтобы обеспечить Лань Сиченю неделю ночных кошмаров. Еще-одна-погибшая-госпожа-Лань. Чендлер нервничал, не мог сосредоточиться на грядущей встрече и дополнительно нервничал оттого, что нервничает. Он боялся провала, хотя никаких серьезных обсуждений и не планировалось, но он начал неудачно и понимал, что в Москве его будут придирчиво рассматривать, как под микроскопом, сравнивая с матерью. Он лучший вариант, чем Янли, Янли вызывала опасения — неконтролируемая стихия, женщина, плевавшая на правила игры в мужском мире, женщина без собственного лица и манеры говорить, абсолютно непредсказуемая и неподверженная влиянию. Будь она мужиком, ее бы безмерно уважали и боялись, но она была женщиной, ТАКОЙ женщиной, и это вызывало смесь брезгливости и непонимания. И все же… И все же что-то происходило неправильное, что-то подспудно подтачивало его, сводило с ума, и он смотрел во тьму в иллюминаторе, думая только о том, как там Лань Сичень, как бы упасть лицом в его костлявое плечо, прижать к себе, вдохнуть запах его сигарет и так остаться навсегда, ничего не решая, ни о чем не беспокоясь, просто — их двое, что-то, шкворчащее на плите, собака, вечерняя духота, затекающая в раскрытое окно… Ло Цинъян тревожно смотрела на него, аккуратно задавала вопросы, проконтролировала, чтобы он поел, убеждала подремать, он отказался. Она бережно погладила его по предплечью и быстро отдернула руку, когда он удивленно поднял глаза. — Команданте, давай наврем, что у тебя птичий грипп, и я поеду к ним одна, — предложила она. — Вариант неплохой, но отложим его на потом, — Чендлер поймал ее ладонь и сжал, соблюдая осторожность. — Я неважно себя чувствую, но не настолько. Белая рубашка и темно-серый пиджак в чехле ждали своего часа. Он хотел эффектно сойти по трапу на глазах у принимающей стороны, но, когда пришло время, вместо шага вперед сделал шаг назад и неожиданно для самого себя твердо взял за руку Ло Цинъян, немного опешившую от такого косплея четы Трампов. Однако почти сразу она пришла в себя, ослепительно улыбнулась ему, бросила встречавшим их людям в унылых костюмах — осанка намекала, что привыкли они к военной форме — игривый взгляд и, превратившись из верной соратницы в эдакую кошечку, рука об руку проследовала со своим команданте навстречу всем его страхам. Ее ярко-красный тренч горел революционным знаменем. В это же время Ян Григорьевич Полынский, вынимая наушник из уха, на пороге резиденции Юй в Нанкине бросил своим спутникам по-русски: — Кот из дому — мыши в пляс. — А? — переспросила девушка, стоявшая ближе всех к нему. — Момент, говорю, удачный, — сказал он уже на китайском и ухмыльнулся, демонстрируя свои каноничные клычки и субличность того самого безбашенного психопата Сюэ Яна, которая от него требовалась.

***

Чикаго, девять дней спустя — Ты почему не в офисе? — А ты почему не в офисе? — Я начальник, мой вопрос важнее. Майлберри Ливс Виспер, перекрасивший волосы в ПОЧТИ человеческий темно-каштановый (однако плохо и поверх ядерной фуксии, а потому — в почти человеческий пятнистый темно-каштановый), вздохнул. Он кое-как уместил ноутбук на столе, заваленном антикварными штуковинами с налетом оккультизма и метался между двумя открытыми окнами — текстовым редактором и трансляцией какой-то конференции, где камера время от времени выхватывала среди зрителей Ванессу с подведенными алым глазами. Легкая смена имиджа у Майлберри Ливса объяснялась просто: в ближайшее время ему в компании Ванессы предстояло отправиться в Норвегию, знакомиться с Саламом, с которого неожиданным образом сняли обвинения в совершении террористического акта и в создании экстремистской организации. Салам рвался домой, Ванесса метала молнии, Виспер после их видеозвонков, где не понимал слов, но слышал интонации, подолгу держал ее в объятиях, гладил по волосам, потом заваривал чай и кивал, кивал, кивал, пока она говорила о безрассудстве брата. Виспер боялся встречи с Саламом, боялся самого Салама, боялся, что Ванессе будет еще хуже, чем тогда, когда ее брат считался преступником, боялся, что не сможет быть ей опорой. Но знал, что должен. Он ее очень любил. — Я магазин караулю! Моя укатила на какой-то феминистский семинар рассказывать про роль женщин в средневековой исламской медицине, — отчитался Майлберри Ливс. — Особенно мне понравилась часть про иглоукалывание. Он очень надеялся, что начальник, в последнее время нервный и придирчивый настолько, что это вызывало желание уволиться, свалит до выступления Ванессы. Еще не хватало пропустить ее доклад в прямом эфире! — Никогда не слышал про исламское иглоукалывание, — заметил Яо, смахивая пот со лба; и правда, местный вентилятор не спасал от жары, а его манера одеваться внезапно скакнула от неформальной к «я тут самый главный эксплуататор трудящихся». — Это потому, что женский вклад проигнорирован! — весомо ответил Виспер-младший. — Я тебе потом ссылку пришлю, ужасно интересно. Там, кстати, и для Сиченя твоего интересное есть. — Ты с ним давно общался? — спросил Яо как-то невпопад. Майлберри Ливс задумался и что-то посчитал на пальцах, потом сообразил и полез за телефоном. — Ой, недели полторы назад… — удивленно протянул он. — А я и забыл. По мне, так будто вчера было. А что такое? — Ничего, работай, — сухо ответил Яо, так что Майлберри Ливс заволновался. — Вы чего, поругались? — он со скрипом полипропиленовых штанов вскочил со стула. — Блин, скажи, что вы не поругались! Он же такой классный! Я за ваши отношения переживаю сильнее, чем за свои, ну! — Мы не поругались. — А что случилось? — Я не знаю, — голос Яо дрогнул, и Майлберри Ливс встревожился еще сильнее. — Я… не знаю. — Он перестал отвечать на сообщения? Ты ему звонил? — Я, мать вашу, уже понять пытаюсь, куда сообщить об исчезновении! — взорвался Мэн Яо. — Я даже не знаю, где он мог бы быть, потому что он был в Нанкине у друга, а я знаю только адрес в Шанхае, и там никого нет! Я туда курьера посылал с цветами несколько раз. Ну, для проверки. Ничего лучше не придумал, у меня в голове, Майлберри, как перекати-поле по пустыне катится. Виспер-младший вздохнул и похлопал Яо по плечу. — У него же какие-то родственники здесь есть, — утешительно сказал он. — Да нашел я их, написал Вэй Усяню, но… — Мэн Яо обреченно открыл мессенджер. — Ой, а он предлагает встретиться. — Херово как-то звучит. Что там такого, о чем нельзя написать? Яо напряженно кивнул. Майлберри Ливс сочувственно обнял его, что, конечно, нарушало правила профессионального взаимодействия, но соответствовало понятию «дружба».